Свет его очей

21.09.22

***

Итер. Солнце, свет его погасших очей. Рядом с ним теплела пустота где-то под поломанными ребрами. Иноземец из другой вселенной смотрел мириадами искр в янтарь своим медовым с каким-то непонятным восхищением. Восхищение ли это? Обычно, когда все смотрят на него…на Сяо, то в их глазах читается страх перед неизвестностью, ужасом животным стекают по их лицам капли пота, а зрачки расширяются липким страхом. Его боялись. Потому что по рукам последнего якши всегда текло перемешанное с грязью алое, а кончик копья опасно трясся в воздухе у чужой шеи. Но Итер его не боялся (он вообще казалось бы никого и ничего не боялся). Юноша касался его там и тут, утирая кровь с на удивления нежных щёк, улыбался как самое светлое существо на планете. Даже когда якша запугивал его отстранённостью, даже когда выглядел ужасно после очередного сложного боя со злом, даже когда смотрел презрительно и чремзерно агрессивно на солнце в своем понимании. Путешественник всегда был рядом. Нёс ослабевшего Сяо на своем плече в Ваншу, приговаривая какой тот молодец, что сейчас вот они его отмоют, накормят, и все будет хорошо. Безвольной куклой он висел на солнечном мальчишке, а внутри несмотря на боль разливался мёд из спокойства. Итер приносил его в постоялый двор, помогал отрывать от ранений прилипшую одежду, обтирал мокрой тряпкой запекшуюся кровь, клеил пластыри на чёрную смоль кармы. А когда во сне адепт задыхался от кошмаров, когда сотни жертв кричали ему своими убогими голосами проклятия, тянули оборванными культяпками к себе в ад за рукава, обрывая кусками кожу… Итер гладил его по плечам. Итер клал на горячий лоб мокрое полотенце. Итер развеивал приобретенным анемо спертую ауру проснувшейся кармы. Якша сжимал чужую ладонь, ворочался по мокрым простыням, но ему никогда не становилось лучше. Всегда он ворочался до самого утра, всегда карма ослабевала свои железные узлы на шее ненамного, когда под утро окна раскрывались от ветерка, а тюль развевался слабыми порывами. Всегда его темная сторона оставляла его истекать горячей кровью, но вместо медового Сяо всегда виделась небесная лазурь. Его солнечный мальчик, растрёпанные лучистые волосы, которого спадали по плечам отдельными прядями. — Я ждал тебя, — уставше смотрят на него два глаза, зато губы расплываются в улыбке. А потом, держа чужую руку, юноша укладывался на чужую грудь и слушал спокойное сердцебиение. Было в этом что-то не так, поскольку с щёк бледных до ужаса текла предательски солёность, пока рука в противовес гладила лучи его солнца, света жизни, самого… Трава сминается под чужими подошвами. За спиной покорно опускаются на одно колено, склоняя голову в знак уважения. Пальцы перебирают задумчивую мелодию по струнам лиры. — Ты влюблен в него, Сяо, — говорит мелодичный голос неожиданно очевидное, пока ветер завывает порывами. На небе ни облачка. Спина сменяется на лицо, на улыбку, на погасшую лазурь в глазах. Его за руку поднимает чужая чремзерно родная и нежная с земли резко, отряхивают всего слишком заботливо. Якша хмурится, чужие уголки губ притянуты, подшиты на ниточки, чтоб не падали от горести и переполняющей боли. Напускная беззаботность. Сяо не имел больше права. — Ты не виноват, — ласково шепчут на ушко, оглаживают щёки. Хочется приласкаться, но тепло уходит, сменяясь холодными каплями дождя. Адепт простоял под ливнем перед статуей архонта, пока насквозь не промок. Пока сзади не ступило солнце, разгоняя тучи. — Выглядишь грустным сегодня, — хмурясь, произносит Путешественник. Чужая ладонь находит себя на хрупком плече. — А? — тонкие пальцы неаккуратно дёргают струну лиры. — Кто? Я? Да не…ты путаешь, Плут улыбается самой своей очаровательной улыбкой, довольной до невозможности, откусывает запретный плод, налившийся краской. — Как скажешь… — по листу шуршит перо, на белоснежную кожу попадают чернила из-за неаккуратного движения. — На сегодня лагеря хиличурлов кончились, хорошая работа, Венти, Чёрное ползет вниз по щеке. Иноземец ставит жирный крест. Вспышка ядовитого анемо бабочками рассеивается, грузные колени касаются земли слишком неаккуратно, рядом падает окровавленное копьё. — ВЕНТИ, СПОЙ МНЕ! Сяо. Его милый Сяо хватается вывернутыми пальцами в кровь стершиеся за изумрудную ткань шорт. — СПОЙ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА! Его бедный Сяо кричит из последних сил, надрывая голос. — УМОЛЯЮ! Его безупречный Сяо утыкается в изумруд, по его избитым щекам течет кровь вперемешку со слезами. — Спой…пожалуйста…спой мне… Венти…умоляю… Его заботливый Сяо прерывается на хрипы из-за сбитого от рыданий дыхания. Его проклятый Сяо впервые выглядит так плохо. — Конечно, — Венти опускается перед ним на колени, чтобы быть на равных. — Конечно спою… Он своими аккуратными ладонями убирает поломанные руки от своих шортиков. Сам садится на земь, чужую голову укладывает на свои коленки. Итер стоит вкопанной статуей, наблюдает. Снова пальцы тонкие перебирают ноты. Венти поет о любви. О двух душах, которые не могли быть вместе. Венти поет про солнце, о его лучах и доброте. Венти поет о своих бедных проклятых детях. Они тоже не могут быть легче. Чужое лицо смягчается, проклятое анемо оседает на девственную траву Мондштадта, голоса в голове якши успокаиваются. Венти гладит его по щекам. В последний раз. — Я скучал, свет мой, — на уголках лазури влага предательская скапливается, вот-вот польется. Сяо тянет руку ослабшую к родному недостижимому, недоступному. — Прощай, любовь моя, будь счастлив… Анемо архонт дарит ему последнюю улыбку, растворяясь семенами одуванчиков, ветрами весенними, невинной любовью. А остатками своей израненной души он колышет траву под чужими ладонями. Путешественник порывается подбежать, успокоить, утешить, подарить все свое тепло. Собирается гореть дотла… Но Сяо снова кричит, до срыва голоса, до надрывных криков. Слёзы м новой силой хлещут из его глаз. Пальцы изломанные хватают зелёную траву, сжимают, вырывают. Бьёт кулаками землю с хрипами раненого телёнка. Сяо бьётся в истерике, зовёт. Никто не приходит.