Жизненный план

Ноющая режущая боль, как нарост не давала спать вторые сутки. Только нарост этот был у него на душе. И всё по избитому мотиву, такому до бессмысленного пресному и банальному, что Стэна невольно тянет блевать. Впервые за эти дни не от похмелья. Он вообще не хотел напиваться, если честно. Но она его подтолкнула. Каждый раз это делает, зараза. Молча стоит за спиной и лишь иногда тихо мёртво вздыхает. И её тёмный силуэт видится ему каждый раз, когда он видит...Кайла. Сердце разъедает как будто на него насыпали блядскую гору стирального порошка. И Стэн мечтает о том, что-бы это ебучее фантомное ощущение претворилось в реальность. Он хочет вытащить его с корнями из осунувшейся груди и закинуть в стиральную машинку. Что-бы отмылось, что-бы очистилось от чёрной липкой грязи, вытравило слой едкой несбыточной надежды, что-бы выцвело и опустело. И тогда Стэн аккуратно достанет его, ощутит дрожащими руками почти незаметный ровный ритм, и положет на полку рядом с кроватью. Чтобы просто смотреть на рвано пульсирующие мнимое оружие массового уничтожения. Чтобы просто смотреть, не чувствовать. И может быть тогда он сможет заставить свою грудную клетку вздыматься с прежней человеческой силой. Сможет наконец поднять глаза и встретиться с чужими. Сможет смотреть в них больше одного пустого удара и не чувствовать как всё в нём медленно осыпается и рушится. Как сердце, такое же жалкое и беспомощное, теперь бьётся в ушах. Как его мажет от этих липких пронзительных рубинов. Как чешутся руки от желания окунуться в медный венец кудрей. Проживать это всё, чувствовать и не стесняться...и делать это каждый гребаный раз. Звучит невозможно. И Стэн знает это. Он знает это каждый раз. Но всё равно продолжает совсем глупо по детски надеяться. Надежда - умирает последней, но у Стэна она каждый раз возрождается из пепла. Они стоят в таком родном затхлом школьном туалете и молчат. Стэн опускает взгляд и последнее, что он слышит - неровный громкий вздох. И в один момент сухие длинные руки сами тянутся к нему. Сами неуверенно притягивают и заключают. Гладят по напряжённой струнчатой спине, вырисовывая там план захвата всего человечества. Обдают холодным ознобом и трогают. Трогают, гладят, рвут, изучают, задирают, обжигают. И Стэн сам не замечает как по бледной, давно выцветшей коже, теперь ползут красные неровные разводы. Он стоит как тупое бревно и глупо лыбиться. И не верит. Молчит. Ревёт и скулит как щенок. И чувствует лишь чужие горячие губы на лбу, на веках, щеках, носу. А потом его мир взрывается окончательно. Если бы он мог вывернуть себя наизнанку, то непременно сделал бы это прямо сейчас. Потому что то, что творится у него в груди и в штанах трудно описать. Красные вспышки под глазами и чужой сбившийся бешеный пульс - единственные ориентиры, на которые он хоть как-то может опираться сейчас. И он не понимает. Не понимает, почему. Как. Зачем. Не понимает, что он делает и где он уже находится. Ноги предательски подкашиваются, руки сводит и пестрит в глазах. Он чувствует чужую тёплую кожу под подушечками трясущихся пальцев. Чувствует и считает редкие острые позвонки. Бешено переводит дыхание и плавиться от чужих таких же ненасытных необузданных прикосновений. Стэн чувствует его везде. Кайл пробирается под кожу, хватает его тихие горячие вздохи и обжигается, теребит прокушенную мочку, оттягивает бесполезную уже футболку, рычит, кусает до кровавых пятен и не останавливается. Они сходят с ума. И Стэн решился бы матери, если бы соврал сейчас, что ему это не нравится. Он не знает, что будет после этого больного незапланированного марафона, который не вписывался ни в один его жизненный план. Но он надеется, что что-то будет.