Лоскутный штандарт

Небо низко нависло над землей, серое, словно свинец. Дождя пока что не было, он все никак не мог начаться, скопившись в темных тучах. Ветер бил по летящим птицам, то поднимая их выше, то прибивая к самой земле, почти протаскивая маленьких городских пичуг по брусчатке. Земля была холодной и влажной, пахло мокрой пылью и озоном, самой чистотой, насколько чистота в принципе возможна за Синой. Несмотря на отвратительную погоду, столица продолжала кипеть бурной жизнью. Сегодня был день рождения Короля. Давали трехдневные гуляния, войска проходили торжественным маршем, простые люди могли оставить свою работу и предаться отдыху. Этот день на исходе третьей недели осени был особенным, как минимум потому, что Разведкорпус прибывал в полном офицерском составе. Гостей из-за Марии аристократы Сины ждали по-разному: одни с интересом, другие с пренебрежением, а третьи с жадностью плели интриги вокруг Разведчиков, лишь бы хоть немного насолить тем, кто «без нужды тратит средства из королевской казны». Настроения были различны, но абсолютно все ждали парад с нетерпением. Абсолютно все, кроме тех, для которых подобное зрелище — повседневная рутина. *** - Ривай, подойди. - Эрвин, мы опаздываем. Шевели задницей. - Ривай. Ривай, перестав метаться по комнате в попытке навести порядок, повернул голову, одним только хмурым взглядом и плотно сжатыми губами красноречиво говоря о том, что думает о поездке в целом и сраче в частности. Эрвин с трудом подавил смешок. Кто бы знал, что Сильнейший боец Человечества, его непобедимый капитан, был так пунктуален. Кроме чистоты и, возможно, самой Разведки, Ривай так жарко любил лишь время. Смит стал замечать совсем недавно, что его капитан старался успеть как можно больше, не важно, на поле боя или в обычной жизни. Иногда складывалось ощущение, что Ривай хотел вдохнуть как можно больше существования на поверхности, будто надышаться перед смертью, будто успеть урвать еще один глоток. Это пугало, в какой-то мере, но Эрвин привык. Они слишком часто оказывались на грани, поэтому подобное поведение было чуть ли не нормой. - Ривай, подойди. Нужно поговорить. Губы мужчины напротив сжались в совсем уж тонкую линию, почти бескровную, а лицо перестало выражать что бы то ни было. Насторожился. Это видно по глазам, по мимике, по движениям. Эрвин мысленно треснул себя по голове. К разговору нужно было подойти тактичнее, мягче. Вот только с Риваем дипломатия никогда не работала, сколь бы Смит не старался. Привычка говорить в лоб оказалась не то чтобы дурной, но определенно не была лучшей из всех. Ривай, на мгновение, кажется, смягчился и подошел ближе, вставая за правым плечом. От него дохнуло свежестью и дождем, ежик волос на затылке, возле самой шеи, все еще был влажным. Ривай совсем недавно выскакивал на улицу, чтобы проверить, готовы ли лошади для их экспедиции за Сину. - Что, Эрвин? Эрвин невольно вдохнул и, чуть погодя, еще раз всмотревшись в серые глаза напротив, указал рукой на стоящий на столе ящик. Он больше напоминал огромный деревянный чемодан полевого хирурга, кое-где обитый железом. - Не хочу расстраивать, Эрвин, но твой сервант придется оставить дома. Думаю, эта шкатулка на лошадь не влезет. Смит только покачал головой, усмехнувшись. Ривай, видимо, поняв всю серьезность ситуации, смолк, хотя по нему было видно, что очередная колкость уже готова была соскочить с языка. - Здесь вышиты слова «For the Glory of Humanity». Это знамя, Ривай. И ты понесешь его на марше, когда мы будем в конном строю. *** Народ, собравшийся на главной площади города, гудел, подобно разворошенному осиному гнезду. Зазывалы в своих лавочках кричали еще усерднее, детей было не в пример больше, чем в обычные дни, а взрослые, разряженные в пух и прах, дефилировали небольшими компаниями или парами, ожидая то, за чем собрался наблюдать весь город. Фактически, военный парад был открытием этого праздника, официальным, после чего отдых вступал в свою полную силу. Люди толпились, ожидая начало этого события, желая быть ближе и лицезреть тех, кто вел за собой множество людей. Вот в толпе послышались радостные крики и визг, в небо взвились букеты цветов, падающие на мостовую, под ноги коней. На площадь гордой рысью въехала Военная Полиция. Их было с десяток человек во главе с Нилом Доуком, совсем молодым, но очень перспективным капитаном Королевской Гвардии. Эта процессия сверкала так, что, даже будь солнце на небе, они бы затмили его без особого труда. Светло-серые лошади, в народе известные именно как «белоснежные». Яркая сбруя, струящаяся серебром. Вышитые золотом попоны на спинах лошадей, от которых буквально разило лоском и богатством. Они, несомненно, были хороши, толпа точно была в восторге. Над головами реяло небольшое знамя с белым Единорогом, символом Полиции. Чистое, как сами небеса, и непорочное, будто молодая дева. Единороги скоро скрылись, отдав честь лично Королю, что появился на балконе своего дворца. Буквально через пол минуты, под все такие же громкие аплодисменты, на площадь ступили люди Гарнизона. Их возглавлял Дот Пиксис, не изменивший себе даже сейчас. Его добродушная улыбка и морщинки-лучики в уголках глаз, несомненно, добавляли шарма и обаяния, пусть их носитель и вступал в почтенный возраст. Они прошли довольно быстро, вызвав меньший ажиотаж, чем Полиция, что было естественно. Гарнизон не мог позволить себе того, чем Военпол без труда обеспечивался на регулярной основе. Роза, расшитая золотом, постепенно скрылась с чужих глаз. Толпа, гомонившая до этого, за следующую минуту ожидания почти смолкла. Все знали, кто сейчас пройдет по брусчатке площади. Для кого-то это были Герои, для кого-то Злодеи. Больше второе, Разведка никогда не пользовалась популярностью среди людей Сины. Когда первая лошадь, светло-серая, такая схожая с конями Военной Полиции, ступила на площадь, люд затих совсем. Кажется, за все дни этого года такой тишины больше не было никогда. Разведчики шли молча, с поднятой головой. Их не приветствовали, не бросали цветы, не кричали слов обожания. Потому что Разведка никогда не была любима. Этот марш, что устраивался как искусная провокация — всего лишь напоминание истинного положения вещей. Ни знамени, ни расшитых золотом одежд. Лишь гнедой — лошадей, лишь зеленый, белый и синий — плащей. Клин постепенно двигался дальше, замерев лишь под балконом дворца. Отдать честь. Разведчики приложили сжатые кулаки к груди. Немое обещание посвятить сердца тому, за что можно отдать жизни. Это представление так и было бы немым, не случись того, что так четко и долго планировал Эрвин. В самом начале площади послышались изумленные крики, позже переросшие в девичий визг и радостно-возбужденный гомон. По широкой мостовой во весь опор неслась вороная лошадь, неуловимая настолько, что седока было невозможно рассмотреть. Лишь только зеленое знамя, вздернутое высоко вверх, развевалось по ветру. «Крылья Свободы». Всадник резко осадил, лошадь дернулась вверх, вскинулась, встав на дыбы настолько близко к командорскому коню, что, казалось, заденет, ударит мощными ногами. Толпа взвыла от восторга, ей много не нужно было, чтобы впечатлиться. Сейчас Ривай, а это был именно он, напоминал не того преступника из Подземки, которого Эрвин силой вытащил на свет, а благородного воина, блистательного солдата с крыльями за спиной и в руках. Зеленый штандарт реял высоко над головами. - Мы посвящаем наши сердца! Раздался грохот грома, будто подкрепивший голоса разведчиков. Гул передался толпе, что закричала с новой силой. Иногда немногое нужно, чтобы сравнять счеты. Эрвин мысленно предвкушал свою следующую поездку за Сину, где его невольные оппоненты будут багроветь от возмущения, а союзники лишь по-новому укрепятся за спиной. Разведкорпус быстро ушел с площади, рысью, почти переходящей в галоп. Под ноги лошадей ложились цветы. Сейчас от Полиции их отличало лишь две вещи: внешний лоск и, как и всегда, сердца, отданные людям на площади. *** Следующая же экспедиция закончилась сокрушительным провалом. Две трети людей потеряно, цель не выполнена. Строй разбит, а оставшиеся разведчики чудом живы. Всего четверо аномальных смогли смять ряды корпуса, подобно тому, как легко пальцы сминают лист бумаги. И даже Ривай, Сильнейший воин Человечества, ничем не смог им помочь. Даже ему подобное было не по зубам, но он спас хоть кого-то. Вечер после возвращения всегда был самым тяжелым. Бесконечные письма, гонцы, сестры из лазарета с вестью о том, что очередной раненый скончался. И похоронки. Бесконечные похоронки все копились на поверхности стола. Завтра утром Эрвин вручит их своим капитанам из тех, что остались в живых. Они отправят письма безутешным родным погибших, вместе с вещами и тем, что осталось от тел. И сколь бы не было тяжело терять всех во время экспедиции, осознание накатывало лишь тогда, когда на очередном письме растекалась неаккуратная клякса, заливающая чернилами имя очередного мертвого солдата. - Эй, Эрвин. Дрогнув, из-за чего перо снова соскочило и оставило длинный мазок поперек листа, командор поднял голову, зацепившись глазами за знакомую фигуру в дверном проеме. Ривай. Все еще в военной форме, спокойный, льдисто-холодный. По нему и не скажешь, что большая часть его отряда погибла. Пугающее безразличие, покрытое горечью, осело где-то на дне глаз, сделало и без того тяжелый взгляд просто невыносимым. - Ривай. Эрвин отвел глаза. Яркий стыд, терпкая горечь, лютая тоска и невообразимая боль. Боли было больше всего, ее, кажется, не способно было затмить ничто сейчас. Тяжелая рука легла на плечо, Смит даже не услышал шагов. Ривай, как и всегда, был тих и бесшумен, словно легкий ветер. - Эрвин, посмотри на меня. В голосе, помимо сухости и хриплого надлома, можно было различить сталь. Ривай злится. Ривай в ярости. Он приказывает, и Эрвин не может противиться, поднимая красные из-за недосыпа глаза вверх. Цепляется взглядом за острый подбородок, за покусанные губы, высокие скулы и льдистые, сине-серые глаза, что так схожи с северным морем, о котором поется в старых песнях. Ривай хватает второй рукой лицо своего командора за подбородок, отталкивает назад, на спинку кресла, нависая сверху. В глазах кипит жидкая ртуть, пряди волос обрамляют красивое лицо. - Не смей отступать. Помнишь штандарт на том марше? Эрвин смаргивает, передавая невербальное согласие. Конечно он помнит. И Ривая подле себя помнит, помнит знамя в его руках, помнит пристальный взгляд, что обращен лишь на него, по какой-то одной прихоти этого загадочного человека. - Помнишь, как я тогда сшивал его из плащей и нашивок погибших? Разведкорпус можно сшить точно так же. И если тебе достанет силы — я буду иглой, что скрепит солдат меж собой. Нужно только найти уверенность, чтобы направить. Молчание красноречивее тысячи тысяч слов. И Эрвин сейчас утопает в этой тишине, в очередной раз восторгаясь тому, что за человек находится рядом с ним. Ривай — самое необыкновенное, что было когда-то в жизни командора. - Ты меня понял, Смит? Рука пропадает, и Эрвин кивает, все еще не открывая глаз. И хриплое «Да, Ривай», служит ответом на этот вопрос. На любой вопрос, на любую просьбу. «Да, Ривай». Это «да» Эрвин пронесет до конца своей жизни, сколько раз ему бы не пришлось ответить. Ривай склоняется ниже, и в глазах его можно различить пламя костров во время экспедиций, свет высоких звезд в ночном небе и шелест вод северного моря, что бьются о серые скалы. Их губы встречаются на мгновение. И пусть поцелуй носит вкус горечи от поражения, Эрвин уверен, все поправимо. Он просто сошьет еще один штандарт, поместив в его сердце бело-синие крылья Свободы. Крылья Ривая.