Урок смирения

— Что ж, вынужден признать… — Дорак делает выверенную паузу, достаточную для глотка шадди — и для того, чтобы Рокэ поневоле ощутил легкое нетерпение. — По некоторому размышлению ваша сомнительная затея показалась мне занятной и не лишенной смысла. — О какой именно из моих сомнительных затей вы говорите? — лениво спрашивает Рокэ. Он знает, куда клонит старый хитрец, но не собирается подыгрывать. Не он начал этот разговор, в самом-то деле. — Ричард Окделл, — Дорак произносит это имя почти торжественно. — Пожалуй, убивать его и в самом деле несколько преждевременно, как и оставлять без присмотра. Поэтому я рад, что вы добровольно взяли мальчишку в оруженосцы. Не могу не отметить, к слову, удивительное для вас самоотречение, — в темных глазах мелькнул отблеск насмешки. — Насколько мне известно, двум альфам бывает непросто ужиться в одном доме, однако вы решили испытать свою выдержку. Похвально, весьма похвально. Рокэ молчит. Он не пытается подобрать слова: ложь, что он неизбежно произнесет, проста, избита и до отвращения ожидаема. Однако в его силах потянуть время. — Ваше Высокопреосвященство, вы по обыкновению думаете обо мне слишком хорошо, — Рокэ улыбается. — Уверяю, это не столь трудно. Не нужно верить предрассудкам. — Что ж, печально, если так, — Дорак качает головой в притворной печали. — Урок смирения вам, откровенно говоря, не повредит. Рокэ поднимает бровь. — Думаете, я еще способен усваивать подобные уроки? — Иногда вера, сколь бы наивной она ни была, — единственное, что нам остается. — Пожалуй, в этом отношении вам, Ваше Высокопреосвященство, определенно виднее. Дорак отпивает шадди. Рокэ встает и подливает себе вина. Можно уходить, все уже сказано, а услышано и того больше. Но Рокэ не спешит: с недавних пор возвращения домой не приносят ни радости, ни покоя. Обыкновенная прихоть, желание подразнить гусей и сделать то, чего не ждут, мимолетный укол жалости к нелепому мальчишке — вот что воплощает в себе оруженосец Ричард Окделл. Воплощал, пока все эти чувства не превратились в тягостное предчувствие неизбежной катастрофы. Временами кажется, что запах — холодный, северный, сосновый — преследует повсюду. На шумной людной улице, во дворце, в пропахшем шадди кабинете Дорака… Куда бы Рокэ ни пошел, от него не спрятаться. Это выводит из равновесия, царапает, будто острый камешек в сапоге. Поначалу запах Окделла едва ощущался — как выяснилось впоследствии, из-за болезни, из-за загноившейся руки. Лечение не заняло много времени, и через неделю мальчишка пах сильно, как и полагается молодому альфе. Однако не каждый из них обладает настолько раздражающим ароматом. Никто на памяти Рокэ не обладал таковым. Дорак сам не знает, насколько прав в своих насмешках, да и не может знать. Он обыкновенный, как и большинство мужчин, не отмеченный ни одним из двух возможных проклятий. Кто-то по-прежнему называет это последним даром Ушедших, знаком избранности. Однако альфы и омеги с равной вероятностью могут родиться и в семье блистательного герцога, и у беднейшего крестьянина, и судьбы их складываются непредсказуемо и далеко не всегда удачно. Проклятьем правит случайность. Вино терпко пахнет соснами. Рокэ кривится. Нет, это не дар, это болезнь, это мучительная чувствительность к запахам и головная боль от слишком сильных, это вспышки неконтролируемой злости, это жажда причинять боль, это дуэли, на которые в здравом уме не вызывают. Это отупляющее звериное желание не близости даже — случки, что посещает раз в три месяца и с трудом, не всегда до конца подавляется вонючими травяными настойками. Вранье и то, что говорят про великую любовь, возможную лишь между альфой и омегой. Любви, в чем Рокэ неоднократно убеждался на собственном опыте, не существует ни для кого, а трахать к своему удовольствию можно кого угодно. При желании не составит труда найти и омегу, но Рокэ никогда с ними не нравилось — слишком горячо, слишком влажно, слишком… просто и оттого не по-настоящему. Любопытно, какими средствами спасаются во время гона в Надоре? Должно же быть что-то, наверняка… Но любая попытка выяснить наверняка будет принята за оскорбление. Пока что Рокэ предпочитает наблюдать. Злость превращает и без того навязчивый запах Окделла в едва выносимый. — Что ж, я вас оставлю, — Рокэ оставляет на столе почти полный бокал. — Меня ожидает мой, как вы изволили выразиться, урок смирения. — Вы, конечно, не поверите, но я желаю вам удачи, — Дорак смотрит на него так, будто видит насквозь. — Из Окделла может выйти толк, если у вас получится его приручить. Рокэ хочется рассмеяться. Приручить молодого вепря возможно, но роль эта совсем не для него.

***

В солнечном свете призрак соснового запаха наконец-то тает, и дышать становится легче. Рокэ не спешит домой, и в этом имеется унизительное малодушие. Только покойный отец понял бы его сейчас. Если бы, конечно, захотел. Великий Алваро так и не простил Рокэ, что альфой оказался именно он — младший, слабый, не особенно нужный. Карлосу и Рубену он бы наверняка отпустил и не такой грех, и не кривился бы от запаха, и садился бы рядом, и не брезговал бы прикоснуться, но старших братьев это проклятие не коснулось. Для них судьба приготовила другое, куда более страшное — раннюю смерть. Иногда казалось, что отец не смог простить Рокэ и гибели старших тоже, словно и в этом была его вина. Он всегда открывал окно, когда младший сын заходил к нему в кабинет. Рокэ помнит эти моменты, не хочет забывать. С улицы неизменно тянуло водой, ветром и свежестью, этот аромат переплетался с запахом отца, просоленным, морским, сильным до приступов головной боли. Таким непохожим на запах Рокэ, горячий и душный, как прогретый на солнце песок, как кэналлийский полдень. Отец не простил ничего, и теперь Рокэ его понимает. Дом весь пропитан грубым севером, дом — чужой. У молодых альф сильный запах, он заполняет собой каждый угол. Источник запаха хочется уничтожить, чтобы тот не вырос, не стал сильнее, не убил и не забрал все, что когда-то было твоим. Рокэ жалеет, что поддался своей прихоти, но сделанного не отменить — и не переложить вину на мальчишку. Судя по взглядам, что тот неизменно кидает исподлобья, запах Рокэ взаимно выводит его из равновесия. Это осознание отзывается темным удовлетворением. Мучайтесь, юноша, мучайтесь, хоть в случившемся нет и ни капли вашей вины. Запах отца иногда раздражал, но Рокэ так и не выучился его ненавидеть — даже когда истово возненавидел отца за непрощение, а еще сильнее — за нелюбовь. Мучайтесь, юноша, мне в свое время пришлось куда хуже. Рокэ возвращается домой лишь под вечер. Он надеется, что Окделл милосердно пропадает где-то в городе, но увы: мальчишка дома. След соснового запаха тянется к библиотеке. Забавно выходит: древние считали, что альфы не отличаются особенным умом, а пристрастие к чтению — удел слабых омег. Пожалуй, жизнь в те времена была куда как определеннее. Хотя омегам, живущим сейчас, стало легче: за прошедшие столетия способность вынашивать детей утрачена почти всеми из них. Даже проклятия в Кэртиане вырождаются, подумать только. Они с Окделлом сталкиваются на лестнице, и Рокэ нравится думать, что мальчишка вышел из библиотеки нарочно. За такое можно разозлиться, можно потерять терпение, можно некрасиво сорваться. Однако, судя по рассеянному лицу, Окделл зачитался и позабыл обо всем на свете, кроме очередной трагедии Дидериха. Рокэ кривится от запаха северного леса. Взгляд Окделла стремительно темнеет. «Я убью тебя, — читается в его серых глазах. — Отомщу за отца, отомщу за себя, я моложе, я сильнее. Однажды я тебя убью». Рокэ ухмыляется и проходит мимо. Эта сосновая вонь, безусловно, безмерно раздражающа, но взгляды… Взгляды приятно горячат кровь. Неприкрытая пылающая ненависть бодрит, особенно на фоне бесконечно льстивых придворных ызаргов. Нет, Окделла нельзя убивать — пока что с ним интересно. Обычно альфы боятся и сторонятся Рокэ, явно ощущая превосходящую силу. Окделл же чувствует лишь злость, и та делает его бесстрашным.

***

Жарко. Лето в этом году наступает рано. Рокэ искренне наслаждается погодой, а вот Окделлу приходится непросто. Даже сейчас, ранним утром, он тренируется, сняв рубашку. Не зная, что за ним наблюдают. Назвать беспорядочное махание шпагой и попытки атаковать воображаемого противника тренировкой можно с большим трудом. Окделл неумел, но полон энтуазма, полон порывистой силы и жизни. Тело у него, надо отдать должное, привлекательное. Его запах заполняет двор и поднимается вверх, к балкону, на котором Рокэ любит встречать рассветы. Теперь, видимо, придется разлюбить. Если бы у запаха имелся цвет, то он был бы темно-зеленым. Темно-зеленые путы змеиными кольцами смыкаются на горле, перехватывают запястья, обнимают крепко, как обнимала разве что мать, незапамятно давно… Рокэ встряхивает головой и болезненно щиплет себя за руку. Эти мысли не нравятся ему, так не должно быть. Если бы кто-то из них двоих был омегой, происходящее имело бы весьма прозаическое объяснение. Вопреки легендам, подобная тяга, если за ней не стоит настоящей близости, истаивает после первой же совместной ночи. Альфы не теряют голову от запаха друг друга, даже если влюблены. Даже если их не разделяет пропасть, множество самых разных пропастей, в равной степени непреодолимых. Неожиданно Окделл вскидывает голову и смотрит на Рокэ. В его глазах — не привычная злость, а что-то другое, как будто удивление и страх. Зеркально отражение того, что ощущает Рокэ, с поправкой на юность и яркость чувств. Рокэ отчаянно хочется верить, что он не выглядит настолько ошеломленным. Пахнет лесом и нагретым на солнце песком. Так не должно пахнуть, и Рокэ старается не дышать, старается думать о простом, о делах, о вечернем визите во дворец, о сладком до приторности запахе Леонарда Манрика, который тот тщетно пытается маскировать. Все знают, что он омега, но идиот упрямо и бессмысленно прячет свое проклятье. Это жалко и смешно. Они живут в счастливое время — принадлежность к альфам и омегам не определяет судьбу. Вот только Рокэ не чувствует себя счастливым, когда делает неосторожный вдох. Пахнет сосновой смолой, хвойным лесом у моря и южным солнцем. Пахнет домом, хотя Рокэ готов поклясться, что никогда не бывал в подобном месте. Окделл облизывает губы, на его щеках — пунцовые пятна. От него тянет жаром, таким сильным, что можно обжечься даже не приближаясь. — Сегодня тепло, юноша, — бросает Рокэ прежде, чем уйти. Он почему-то уверен, что его слышат, несмотря на разделяющее их расстояние. — Не перегрейтесь и не лишитесь чувств, будьте так любезны. Его уход подобен побегу с поля боя. Это первый побег в жизни Рокэ Алвы.

***

После того странного томительного утра Окделл начинает чаще пропадать в городе, и Рокэ этому рад. Запах северного леса все еще неприятно щекочет ноздри, но становится куда терпимее — и больше не переплетается с его собственным и не кажется родным и знакомым. Рокэ плевать, где и с кем Окделл проводит время, он вовсе за ним не следит, однако у Леворукого препаршивейшее чувство юмора. Однажды вечером, возвращаясь из дворца, Рокэ ощущает терпкий сосновый запах так ярко, словно его источник совсем рядом. Перед глазами темнеет, и Рокэ тянет поводья Моро, заставляя того перейти на шаг. Окделл совсем рядом и — это осознание чуть запаздывает — он не один. Ноздри легко щекочет свежий запах речной воды и нечто едва уловимо цветочное. Рокэ оборачивается и видит Окделла, а рядом с ним Валентина Придда. Джастин был обыкновенным человеком, пусть и бесконечно важным для Рокэ, а вот его брату не повезло родиться омегой — и теперь оказаться наследником. Говорят, мальчишка очень умен… Если это так, Придду не повезло вдвойне. В случае с проклятием проще не думать и не знать слишком много. Двое тем временем застывают на перекрестке, явно готовясь распрощаться. Рокэ знает, что должен удалиться поскорее, пока его не учуяли, но не может. Он наблюдает за тем, как Окделл коротко улыбается, как Валентин говорит в ответ некие неслышные слова, как его тонкие пальцы мимолетно касаются запястья Окделла. Сердце колотится чаще. Рокэ отводит глаза и пришпоривает Моро. Он не испытывает ревности, это всего лишь мимолетная вспышка собственнических чувств. Проклятье по своему обыкновению мутит разум и только, надо перетерпеть, переждать, до гона осталось не меньше месяца. …и все-таки Окделла было бы приятно затащить в постель и отыметь как следует. Для северянина подчиненная позиция наверняка унизительна, на юге же от предрассудков такого рода избавляются быстро. Однако в этом случае Рокэ предпочтет быть сверху, перебить сосновый запах своим хоть на миг, насытить ту неправильную связь, что возникла между ними. Верить в то, что близость уничтожит ее. Рокэ никогда не сделает подобного. Окделла, с его невыносимой гордостью, подобное может убить, а умирать ему пока что рано. Рокэ все еще интересно, как далеко зайдет это их безумие. Он не говорит с Окделлом о том, что стал свидетелем тайного свидания, — но подозревает, что его все же учуяли и теперь мучительно ждут неизбежных вопросов. Слишком предсказуемых, чтобы быть заданными.

***

Очередным утром, в туманный предрассветный час, Рокэ просыпается совершенно разбитым. Воздух весь соткан из запаха Окделла, из севера и душной лесной чащи, и эта смесь отзывается мучительной головной болью. У мальчишки совсем скоро начнется гон, определенно, и никаких средств, чтобы облегчить груз проклятия, тот явно не принимает. В привычном аромате смутно звучит что-то гнилое, болотное. Нездоровое — или слишком долго подавляемое. Рокэ старается не дышать носом, но это нисколько не помогает. Север, сосны, болотные топи, темнота и ни проблеска света. Вспоминается Ренкваха, а следом — Эгмонт Окделл. Тогда было проще, ведь Эгмонт Окделл жил и умер обыкновенным человеком, и пах ровно так, как полагается человеку. А вот его сын, сам того не зная, мстит сполна. Следовало догадаться после истории с кольцом и убогой кобылой, которых Окделл так бездарно проиграл. Молодые альфы неизбежно творят глупости, особенно в гон. Правда, Рокэ в его годы предпочитал дуэли… Левый висок простреливает острая боль. Определенно, Окделла придется запереть и насильно напоить средством, что успокоит тело и разум, иначе дело кончится дурно. Рокэ и без того не вмешивался чересчур долго. Вот только Окделла нет нигде в доме. От него остался лишь запах. Рокэ начинает терять терпение — по-плохому, по-звериному, так, как уже давно не терял. Наглый надорский щенок возомнил себя умнее и сильнее, и за одно это хочется свернуть его все еще по-мальчишески тонкую шею. Чтобы никогда не повзрослел, не стал сильным и опасным. Запах стелется по полу и постепенно ослабевает. Если последовать за ним, то можно найти беглеца и посадить под замок. Сделать то, что уже давно пора. Нужно спешить. Сердце колотится так, что дышать больно. Снова пахнет тем местом, где сосны и море, местом, где Рокэ никогда не был и никогда не окажется. Глупо тосковать о таком, глупо и несвоевременно. Рокэ не помнит ни как приказал седлать коня, ни как выехал за ворота. Запах ведет его к Нохе. Очевидно, Окделл и в самом деле ввязался в дуэль. Что бы ни болтали несведущие, не всякий альфа от природы искусен со шпагой. В случае с Окделлом исход зависит от того, кого он избрал своим противником. Калитка распахнута почти приглашающе. В рассветной серости звон шпаг — слишком громкий, их явно больше двух — почти оглушает, как и сосновый запах. …Окделл вызвал семерых, подумать только. Обычных людей, но это не спасет. У Рокэ нет сил, чтобы как следует удивиться. Да и чему удивляться, он и сам был таким, просто куда более умелым, а вот Окделл мог и умереть. Но, конечно же, теперь не умрет. Пахнет нагретым песком, шумят волны, лес, что возвышается вдалеке, темный… Рокэ встряхивает головой. Нельзя ускользать в эти мысли, нужно быть здесь и поскорее закончить дело. Окделл дерется рядом, он бледен, его руки дрожат. Приходится следить, чтобы его не задело. Когда последний из малолетних идиотов, бросив оружие, сбегает, Рокэ первым делом хватает Окделла под локоть, не давая упасть. У их ног — мертвецы, но они не имеют значения. Как же пахнет этими проклятыми соснами, и море шумит в ушах. — Могу я узнать… — начинает Рокэ, и Окделл, резко отняв локоть, перебивает его с неожиданным пылом: — Я не скажу вам… Не скажу, отчего я их вызвал. Они… Они оскорбили меня, и вас тоже! Рокэ ухмыляется. Он догадывается, в чем дело: наверняка Окделлу намекнули на их близость и этим донельзя смутили. Не оттого ли, что он также чувствует, как крепко сплетаются их запахи? — И не говорите. Я хотел спросить о другом. Что вы принимаете, когда у вас гон? В серых глазах — непонимание. — Я молюсь, — шепчут потрескавшиеся губы. Рокэ тянет рассмеяться. Все куда хуже, чем он думал. — И только? — Молитва от всего помогает, — в мальчишеском голосе звучит непробиваемая уверенность Мирабеллы Окделл. — Надо просто усерднее молиться, усерднее и чаще. — Вижу, вам не помогает, — ехидничать глупо, но Рокэ не может сдержаться. Окделл смотрит на него раненым зверем, и это подзуживает лишь сильнее. — Или у вас есть тот, с кем вы рассчитываете провести гон. Придд, так? Врать себе глупо: Рокэ знает, что ревнует, безумно и пошло, но смолчать не может. Не может смолчать, не может не думать о том, как прозрачный запах Придда сплетется с лесным и северным, таким знакомым, таким почти присвоенным себе. — С вашей стороны жестоко портить ему жизнь ради собственной прихоти, вы же еще можете осознать это? — цедит Рокэ. Ему плевать на жестокость, он всего лишь не хочет уступать свое. — Валентин Придд — наследник, и в его семье связь с альфой будет воспринята неоднозначно. К тому же у некоторых омег случаются… последствия подобной связи, хоть это и редкость, но вы… — Нет! — восклицает Окделл. Он весь покраснел и снова дрожит. — Валентин — мой друг, я бы никогда не посмел… Он и не хочет! Просто нас только двое было в Лаик, таких… Окделл осекается, сглатывает и добавляет тише: — …проклятых. Рокэ ловит себя на том, что произнес это слово вместе с ним. Голова плывет слаще, чем от вина, на душе становится легко и светло. Как будто зажгли сотню свечей, как будто рядом волнуется море, и сосновый лес шумит. Рокэ царапает ногтями ладонь, заставляя себя прийти в чувство. — Я знаю, что вам поможет, — он вскакивает на коня и на миг морщится от головокружения. — Забирайтесь мне за спину. Окделл неуклюже подчиняется. Ему снова становится хуже, и нужно спешить. Никакими средствами этот жар уже не унять, а вот случка может помочь. Явно не понимая, что делает, Окделл притискивается крепче, и Рокэ неизбежно чувствует, насколько тот возбужден. Принять в себя такое без подготовки сможет разве что омега, причем желательно в течке. Удачно, что Рокэ знает место, где можно достать именно такого. Он пускает Моро в галоп — и старается не прижиматься в ответ. Это не принесет облегчения, даже если их общий запах нашептывает обратное. Вся Оллария пропиталась северным лесом, морем и солнцем.

***

От Серхио пахнет летом и розами. Красивый запах, и сам Серхио красивый, как может быть красив лишь молодой кэналлиец, но Рокэ никогда к нему не тянуло. Разве что в гон, когда с омегами проще — можно не опасаться причинить боль, а то и убить. В подобных заведениях течку омегам вызывают искусственно, и одному Леворукому ведомо, насколько это опасно… Но сейчас чужие жертвы не имеют значения. Окделл не сводит с Серхио глаз. Они больше не серые, эти его северные глаза, весь их цвет затопила чернота зрачка. Рокэ запрещает себе злиться: ревновать к шлюхе с подведенными веками, наряженной в алый, расшитый золотом халат, куда унизительнее, чем к Придду. Хочется поскорее уйти. — Развлекайтесь, юноша, — бросает Рокэ. — Жду вас завтра. Он щедро заплатил Серхио и не сомневается: Окделлу понравится. Возможно, даже его запах перестанет быть такими мучительным. — А как же вы? — голос Окделла хриплый и звучит будто издалека, из-за моря, что снова шумит в голове. — Я не голоден, — отвечает Рокэ. — А вам необязательно делиться. — Но что если… — Окделл жадно облизывает губы. — Если я хочу… поделиться? Серхио улыбается. Несомненно, он бы выдержал и двоих… Вот только Рокэ не выдержит этого соснового запаха. И откуда только в этой невинной северной голове такие фантазии? — Пожалуйста, — прибавляет Окделл, и его пальцы неожиданно решительно стискивают запястье. — Не уходите. Наверное, все дело в запахе, что так крепко связал их. Это все путает, это ошибка, но исправить ее невозможно. Рокэ не желает уходить, вот единственная правда. Он будет смотреть, и только. Сообразительный Серхио берет их обоих за руки и ведет за собой по узкой темной лестнице наверх, в комнаты. Едва за ними закрывается дверь, Рокэ отходит в сторону и опускается в кресло, что стоит здесь как раз для таких случаев. Многие готовы заплатить лишь за то, чтобы посмотреть. Рокэ никогда не причислял себя к подобным людям, однако все случается впервые. Окделл стоит к нему лицом, и от его внимательного взгляда тянет закрыть глаза. Серхио развязывает пояс халата и сбрасывает алую тряпку одним слитным, отточенным движением. От него сладко пахнет течным омегой, и это отзывается легким возбуждением. В гон Рокэ позволил бы себе потерять голову, но сейчас не его время. Пусть Окделл теряет, мальчишке давно пора расстаться с невинностью и с иллюзиями относительно омег, что он наверняка питает. Окделл прерывисто втягивает запах, и его кадык дрожит, а взгляд мутнеет. Он притягивает Серхио к себе, неумело утыкается ему в шею, целует — и смотрит на Рокэ, жадно, неотрывно. Отвести взгляд значит проиграть. Серхио сажает Окделла на постель, медленно избавляет от одежды, целует, шепчет горячие пошлости о том, как мечтает почувствовать его огромное орудие внутри — и все это время, все эти долгие мгновения мальчишка не сводит с Рокэ глаз, и комната вокруг, алая, совсем как сброшенный халат, дрожит и плывет, и пахнет солнечным берегом и соснами, севером и югом, чем-то навеки утерянным и тем, чего не может быть никогда. Рокэ смотрит, Рокэ не отводит взгляд. Серхио залезает на кровать, встает на четвереньки и приглашающе прогибается в спине. Окделл глядит на него, но как будто поневоле. Ему, наивному, чистому, хочется не так, не запросто, не за деньги, причем чужие. И все-таки проклятье неизменно берет свое и подчиняет — Ричард пристраивается сзади, гладит Серхио по спине, будто норовистую кобылу, и толкается в смуглое тело резко и бездумно. Кровать надсадно скрипит. Пожалуй, это даже красиво — запахи, что сплетаются между собой, ритмичные движения, стоны Серхио, до белизны стиснутые губы Окделла. Рокэ не нужен здесь, вместе с его ревностью, возбуждением и мыслями о невозможном. Нужно встать и уйти, позволить мальчишке получить удовольствие, позволить повзрослеть. Отпустить. Рокэ не может уйти, потому что Окделл смотрит на него, пока имеет свою шлюху. И невинно глядеть в ответ тоже больше не может. Жарко, так жарко, что Рокэ мерещится, будто у него самого начался гон. Он торопливо раздевается, чувствуя на себе взгляд Окделла. Они не притронутся друг к другу, эту грань переходить нельзя. Рокэ не помнит отчего, но твердо знает: нельзя. — Прервись, — приказывает он, и Окделл подчиняется. Замирает, хоть и дрожит от желания разрядки. Рокэ забирается на кровать, одной рукой хватается за резную спинку, а другой тянет Серхио за волосы. Тот подчиняется, и будто бы не без удовольствия. — Возьми у меня в рот, — произносит Рокэ — и в последний момент смотрит Окделлу в глаза. Тот давится вдохом и краснеет. Хочется остаться с ним наедине. Хочется, чтобы Серхио поскорее обхватил член губами, уничтожив двусмысленность сказанного. Рокэ толкается в податливый рот, не сдерживаясь, — и чувствует, как сзади Окделл берет Серхио в том же ритме. Запах роз и лета истаивает, теряется в другом, нужном, единственно правильном — нагретый на солнце песок, северные сосны, шум бурного моря, дом. Может, это и есть настоящее проклятие? Этот аромат, этот ритм один на двоих, эта близость, для которой нет ни слова, ни действия, что выразит всю суть до конца. Рокэ не знает. Может, и проклятие. Так не было с другим, ни с кем, и откуда-то ясно, что уже ни с кем и не будет. Глаза у Окделла совсем черные, и он смотрит только на Рокэ — и получает в ответ такой же темный взгляд. На самой грани, их общей, потому что иначе и быть не может, Рокэ чувствует, как его ладонь — ту, что сжимает волосы Серхио — накрывает чужая, влажная и дрожащая. Окделл пытается переплести их пальцы со злым отчаянием, так, будто ненавидит себя за это, но иначе не может. Он сжимает руку до боли крепко, и Рокэ со стоном изливается Серхио в рот. Окделл кончает почти следом. Их неуклюже сплетенные ладони трясутся как в лихорадке.

***

Серхио лежит, раскинувшись на кровати, и выглядит довольным. Смотреть на него неприятно. — Оденься и выйди, — приказывает Рокэ по-кэналлийски. — Я позову тебя позже. Дверь за Серхио захлопывается с гулким хлопком. Они с Окделлом наконец-то остаются наедине. Тот, надо сказать, выглядит лучше, спокойнее: жар больше не терзает, в запахе не чувствуется ничего болезненного. Скорее всего, Окделлу скоро захочется снова, причем несколько раз, но Рокэ здесь уже не будет. У них с Окделлом ничего не будет. Подкармливать их связь неясной природы — глупо и опасно, особенно когда Излом так близко. — Я хочу увидеть это место, — неожиданно подает голос Окделл и замолкает. — Место? — переспрашивает Рокэ, заранее предчувствуя ответ. — Где лес, золотой песок и море, — говорит Окделл после паузы. — Я чувствую его. Чувствую, когда вы рядом. Там очень хорошо. Рокэ смотрит в его глаза, такие серые и спокойные, и слушает шум далекого прибоя. Он делает вдох — и чувствует, как пахнет летний сосновый лес. У Окделла все еще влажные ладони, и это совсем не гадко. Это — настоящее, и пусть неправильно, пусть не нужно снова дразнить судьбу, но Рокэ целует Окделла в губы. Их запах сливается воедино, в нечто неразделимое, вечное, он подобен стройной музыкальной композиции, он как ветер в скалах, как неизменно родное и неизменно же ускользающее. От поцелуя кружится голова, и это лучше, чем близость с самым умелым омегой, альфой, кем угодно. Это — обман и выдумка, как и все в этом мире. Рокэ понимает, но не может отстраниться, толкается языком в податливый рот, затем позволяет перехватить инициативу и укусить себя за нижнюю губу. Он позволяет все, позволяет уложить себя на лопатки, навалиться сверху и сжимать в порывистых объятиях. Их обнаженные тела вспотевшие и горячие, и грань уже почти перейдена… Но Рокэ не позволяет им за нее ступить. Скинув с себя ошалевшего от возбуждения мальчишку, он склоняется над ним и шепчет, нарочно утыкаясь губами в ухо: — Этого места не существует, юноша. Вы все себе придумали. Я позову к вам Серхио. В глазах Окделла — разочарование и злость. Рокэ должен был сказать другое, более честное: «Нас не существует в том месте, о котором вы говорите». Нас не существует, совсем как любви, нигде. Но подобное — слишком жестоко даже для Рокэ, и лучше просто одеться и уйти. Лучше ничего больше не говорить. Когда-нибудь Окделл и сам поймет. Поймет, что Рокэ Алва попросту струсил. — Я позову Серхио, - повторяет Рокэ и плотно притворяет за собой дверь.