lonely eyes

Lauv — Lonely eyes

Чонгуку было шестнадцать, когда ему впервые разбили сердце. И, что ж, Тэхен об этом прекрасно знал, даже если они не были близки. Чонгук с тех пор… изменился. Куда сильнее, чем того вообще можно было ожидать. И, нет, не стал более забитым или тихим, не сторонился отношений, не боялся привязанностей. Он удивительно расцвел. В шестнадцать он уехал на целое лето и два месяца осени, а вернулся другим человеком. К двадцати его нельзя было даже сравнить с ним же шестнадцатилетним — эти два человека были противоположностями. Чонгук в шестнадцать был милым и застенчивым. Он носил объемные толстовки с карманами, дурацкую челку, спадающую на глаза, грубые кроссовки, глупо разрисованные вручную. У Чонгука были огромные глаза и очаровательный взгляд. Чонгук в двадцать отличался. Сильно. Кардинально. Толстовки сменились рубашками, расстегнутыми на пару верхних пуговиц, чтобы было видно ключицы. Вместо пуховиков появились строгие пальто из грубой шерсти. Вместо кроссовок — аккуратные ботинки. Взгляд стал… холодным. Улыбка оставалась той же, но и в ней было что-то иное. Открытый короткой стрижкой лоб добавлял ему некой стервозности, доселе совершенно ему не присущей. Чонгука словно подменили, но правда в том, что на все эти изменения он пошёл сам. Чонгук стал общительным. Он имел много друзей и краткосрочных связей. Без обязательств. Пару раз с ними, но те, как знал Тэхен, продлились не очень долго. В этом новом Чонгуке что-то было. Что-то притягательное. Его… хотелось. До зубовного, мать его, скрежета. Они встретились на студенческой вечеринке в чьем-то отвратительно огромном доме. Стояли у противоположных стен, и Тэхен взгляда не мог оторвать от чонгуковых глаз. В них было знакомое, и Тэхен, наверное, к сожалению, точно знал, что именно. То идиотское, которое зовется одиночеством. То идиотское, с чем Тэхен жил уже четвертый год кряду. Тэхен, знал, что это не просто так. Чонгуку было шестнадцать, когда ему впервые разбили сердце. Тэхен об этом все еще помнил. Он подошел к Чонгуку в самый разгар вечеринки, когда одна часть была пьяна в хлам, другая развлекалась на импровизированном танцполе, третья играла в дурацкую бутылочку, словно им было по пятнадцать. Тэхен подошел и, не здороваясь, спросил: — Скучаешь? Чонгук посмотрел на него так, словно видел впервые. Так, словно все в этом мире ему претило и не доставляло удовольствия. Но одиночество, спрятанное где-то глубоко, его выдавало. И, наверное, именно это в них обоих было общее. Чонгук потом усмехнулся, его губы искривились. Тэхен подумал, что эти губы хочется не то чтобы поцеловать, скорее, укусить и не размениваться на ненужные нежности. — А ты хочешь мне компанию составить? — спросил Чонгук, чтобы через секунду осушить свой стакан с пивом в один глоток. — Хочу. Чонгук усмехнулся опять. Усмешки ему не особо шли, но вряд ли ему вообще было дело до этого. Он изменился сильно. Куда сильнее, чем этого можно было ожидать. Поэтому от компании отказываться не стал. Они даже не разговаривали особо. Выпили еще, а потом оказались в чужой спальне. Тэхен смутно помнил, как именно. Тэхен… потерялся. Он ловил только обрывки смазанных вздохов и звуков, с которым сталкивались их губы. Это было ново. Слишком ново, чтобы вообще считать это за правду, но… В той же степени это было хорошо. Тэхен не преследовал цели уложить Чонгука в постель, как и не преследовал цели использовать его, как ту самую краткосрочную связь. Как это проделывал Чонгук последние несколько лет с другими. Тэхен действительно хотел только составить компанию. Самого себя он убеждал, что спасти. От того самого, что у них в глазах было похожим. От одиночества. Как получилось, что спустя час они оба были обнаженными на чужой кровати, черт его знает. Тэхен и не хотел разбираться, потому что… Чонгук под ним был жадным до прикосновений и обжигающих что-то внутри поцелуев. Он был нуждающимся и будто бы отчаянным, и Тэхен не смог остановиться. Было в этом что-то… странное, пожалуй, но оттого оно было и неумолимо притягательным. Словно вся вселенная слохпнулась именно в этом моменте и рассыпалась атомами между их телами. Тэхен смотрел ему в глаза. Чонгук отводил взгляд, опускал веки и просил его целовать. Без каких-либо слов. Чонгуку было шестнадцать, когда ему впервые разбили сердце. Тэхен помнил это, словно все произошло вчера. У Тэхена болело так, словно это происходило прямо сейчас. Только уже не с Чонгуком. — Останься, — попросил Тэхен, когда Чонгук поднялся с кровати, чтобы одеться. Он успел накинуть рубашку, Тэхен ухватился пальцами за подол. — Пожалуйста. Хотя бы на ночь. Чонгук повернулся, вскинул бровь. Тэхен знал, что он никогда не остаётся. Слышал об этом. Слухи порой были громче, чем новости по федеральным каналам. Порой эти слухи были громче, чем его собственные мысли, которые почему-то снова и снова сводились к Чонгуку. — Ты хочешь повторить? — он интересовался со скучающим видом. Словно это ничего не значило. Словно то, что между ними, никогда не имело значения. Тэхен чувствовал, что это не так. Потому что по каким-то дурацким законам мира именно они оба были одинокими. Будто вновь и вновь их что-то сталкивало. — Нет, — ответил Тэхен. Он протянул руку, чтобы схватить чонгукову ладонь. — Просто останься. Мне кажется, если ты уедешь, я не смогу спать и… существовать. Тэхен видел, что Чонгуку хотелось рассмеяться. Он это чувствовал. Но вместо смеха услышал недоуменное: — Почему? — Потому что ты одинок, — Тэхену хотелось быть честным. — Я вижу это по твоим глазам, не думай отрицать. И… у тебя разбито сердце. Оно до сих пор болит, да? На секунду Тэхену показалось, словно эта маска уверенности и непробиваемости треснула. Всего на секунду ему показалось, что шестнадцатилетний Чонгук вновь посмотрел на него. И дышать резко стало нечем. — Болит, — согласился Чонгук. — Знаешь, почему? Чонгуку было всего шестнадцать, когда ему впервые разбили сердце. Тэхен знал об этом. Лучше, чем кто-либо. Поэтому ответил, не думая: — Потому что я был тем, кто разбил тебе сердце. Чонгук кивнул. Он присел на кровать и спросил: — Не боишься, что я разобью твое в ответ? Тэхен покачал головой. Он не боялся. Тэхену тоже было шестнадцать, когда его сердце впервые разбилось. Через месяц после того, как он разбил сердце Чонгука. Потому что Чонгук его не простил. И никогда, наверное, не простит. Но в эту ночь Чонгук остался. Лег рядом и обнял, укутывая Тэхена своими руками. Что-то общее у них определенно было. Одно на двоих.

Одиночество.