愛 — они чему-то да научатся

Тетрадка в руках неприятно скользит, но он заламывает её сильнее, ещё больше помяв подогнутую сторону. Сону наклоняется вперёд, поставив локти на лодыжки, и заинтересованно смотрит на выводимые чужой ослабевшей рукой чёрточки. — Это иероглиф, обозначающий «любовь», — Рики ручкой пишет кандзи, вслух проговаривая порядок наносимых черт, — верхнее чтение «аи», одно из нижних — «итоси», со вторым «и» протяжным. Он поднимает глаза на сидящего рядом Сону, что был корпусом к нему развёрнут, сложив колени лотосом перед собой. На его ногах задрались смятые широкие шорты, а кофта с рукавами-фонариками была натянута до самых пальцев; Рики не мог найти в себе сил посмотреть на его лицо, необъяснимо тяжело проглатывая во рту вязкую слюну. — И что… это значит? — голос плавный, тихий и как обычно вызывающий мягкое чувство в груди; вокруг витает таинственная атмосфера, мягким одеялом их накрывшая; Рики не хочет признаваться, но давно уже не испытывает от их вечерних уроков дискомфорт. — Первое значение — любимый, дорогой, милый… может выступать как обращение: любовь моя и так далее. Чужая грудь мерно вздымается под полосатым воротом кофты; их окутывает единственный свет от настольной лампы. Ручка в руках скользит, когда он пишет пояснения к иероглифу ещё раз. Когда он заканчивает, слышит вздох со стороны; переводит взгляд, который скажет за него даже больше, чем он смог бы сам. Сону слишком проницателен, чтобы не замечать больше — и это проблема, крутящаяся спутанным клубком в его груди. Выкрашенные в яркий цвет волосы взлохмачены, в полумраке щёки кажутся темнее, чем обычно; Рики сам чувствует, как его лицо по ощущениям пылает, из-за черноты позднего вечера за окном и чувства полного уединения над их головами. Глаза у Сону блестят, словно наполненные звёздами — от сравнения, пришедшего в голову, слегка мутит — они прикрыты верхними веками с пушистыми ресницами. Посмотреть ещё ниже, на будоражащие даже самим фактом своего существования там губы, смелости ему не хватает, и как обычно он еле доживёт до конца их урока, дрожа от каждого соприкосновения плечами, бёдрами или руками. — Второе же — бедный, жалкий, — договаривает японец, пока мозг окончательно не превратился в бесполезную кашу в голове; чужие глаза распахиваются, и Рики только осознаёт, что за всё время к его лицу немного приблизились. — Почему?… — Сону мнёт рукава в руках, поворачивая лицо прямо к нему; выставляет их перед собой, опираясь, почти вплотную к своему «сенсею»; он кажется притаившейся перед прыжком на мышь кошкой, потому что выражение его лица как будто в хищном ожидании, с распахнутыми глазами, сведёнными бровями и закусанной нижней губой; эта только родившаяся, больная мысль заставляет его чувствовать каждое биение сердца волнами по всему телу. Если бы Рики был хоть немного в сознании — давно бы закончил все занятия, потому что атмосфера на самом деле тяжелела с каждой неделей, назревая чем-то, против чего он чувствовал — не был против, потому что Сону — это его мягкое, комфортное место в этой душной, будто застывшей в прошлом деревне; но это имело последствия, как и каждое действие, взгляд и жест, тонкий язык тела, раскрывающий то, что не говорит язык во рту. Рики доверяет, но не чувствует, что когда-либо наберётся смелости — слишком страшно называть вещи своими именами, когда неизвестно даже, встретятся ли они ещё. — Я… не уверен, — Рики отворачивается к бумажному листу, покрытому его неровными подписями, и затягивающее напряжение ослабевает хотя бы на время, спадая узлами с застывающих от наваждения конечностей; странно было ощущать себя кроликом, загипнотизированным охотящейся перед ним змеёй, — итак, смотри: первые четыре черты образуют «когти», видишь? Сону кивает, переведя взгляд на бумагу и выпустив изо рта блестящую губу. Их плечи почти соприкасаются, и он практически плывёт в расслабленной атмосфере вокруг. Не хочется поддаваться сентиментальностям, но мысль о том, что если ради чего-то он и жил, то именно ради этого момента — кажется самой подходящей к описанию наполняющих его чувств, вибрирующих, когда Рики смотрит в чужие глаза и видит там вселенную. — Потом… будто «часть коробки», накрывшей «сердце», — Сону бормочет что-то вроде «поэтично, как обычно»; его бедро соприкасается с чужой коленкой, и тычки Джея по поводу якобы «чувств», он понимает наконец — уже, давно не являются беспричинными, — а дальше можно подвести, — на мгновение голос срывается, и приходится сглотнуть, чтобы смазать заскрипевшее горло, — это всё хранится в сердце, будто заморожено, потому последний элемент — «зима». — Тебе бы книги писать, — задумчиво рассматривая тут же потеплевшее под взглядом лицо, бросает «ученик». — Нет, просто мне тоже это как-то нужно было запоминать, — отвечает Рики, чувствуя себя полностью выдохшимся; на вроде бы обычное объяснение он затратил столько сил, по покрытой прозрачным туманом причине. Сону старше, пусть и всего на пару лет, но именно в подобные этому моменты проявляется, что он и умнее. Или свободнее, может, даже в чём-то мудрее. Он мягко кладёт руки на чужие плечи, настойчиво надавливая; заставляет опереться о спинку дивана, отодвинув его поглубже; через освободившиеся бёдра он перекидывает ногу. Всё ещё не снимая рук с плеч, теперь практически сидит на Рики, поймав глаза в глаза. — Ты уезжаешь. — даже не спрашивает, констатируя факт осведомлённости. Это заставляет вспомнить об окружающем их мире, за пределами маленькой комнатки, обложенной мягкими игрушками; вспомнить и осознать: это был последний их урок, на неизвестный период времени. Сколько бы он не звонил матери, отпираясь и ругаясь — она была непреклонна, несмотря на то, что сама его сюда и отправила. Приходит понимание, что если он и собирался бы Сону в чём-то признаться, то стоило это сделать прямо сейчас. — И когда ты собирался мне сказать? — задаёт новый вопрос, заправляя его светлые на концах волосы за уши; в жесте столько заботы, что Рики в очередной раз за вечер чувствует, как растекается подсолнечным маслом по сковороде. Он ничего не может ответить, потому что сам не хотел даже думать об этом; оставить всё на потом было легче, потому что когда не думаешь о проблеме — забываешь о её существовании. Жаль только, что это не способствовало её исчезновению; проблема возвращения в Японию или стягивающих сердце чувств, которым если не давать имя — не дашь и развития. А без развития, к сожалению, не будет и конца. — Рики, ты дурак, — Сону почти смеётся, прямо перед его лицом, и причина нервного смеха вряд ли является положительной; его покрывает лёгкая обида, потому что он сам так не считает, — ты вообще ничего не собирался делать, да? Тебя никак не подталкивает наконец тот факт, что я сейчас на тебе сижу? — Ты много чего делаешь странного, — в своё хилое оправдание бормочет Рики, не желая смотреть на красивое лицо. Да, возможно, но только возможно — он немного жесток, если хотел оставить всё, как есть, молчаливо уехав. — Я хотя бы раз сидел на Джее? Или Сонхуне? — он говорит практически полностью притеревшись своим телом к чужому, и Рики находится в совершенной растерянности, не зная, куда целиком деться: его руки будто одеревенели, вися в воздухе; тепло и возня тела на нём вызывало соответствующие реакции в виде тяжелеющего камня в животе, и это яркое ощущение, впервые им испытанное от взаимодействия с реальным человеческим теплом, казалось адом и раем одновременно. Слова не проходили фильтр головой, застревая даже в своём зародыше — в горле. — Я бы тебя помариновал ещё, но ты уже уезжаешь, — Сону выглядит как кто-то, кому Рики сейчас готов отдать и жизнь, и душу, и сердце: на нём будто открыли каток, потому что старший не переставал елозить, и это заставляло его в панике дёргаться; слишком, слишком было невероятно и неловко всё происходящее — такое даже во снах ему не снилось; Сону полностью контролирует всё, что происходит — это и пугает, и будоражит сознание, — и узнал я об этом лишь сегодня утром. Это очень нечестно. Я «итоси-и», Рики-сэнсэй, в самом грустном значении. Последняя, произнесённая на японском фраза — точный выстрел ему в сердце, и Рики признаёт, да, он дурак, если даже не пытался что-то подобное ощутить. — Я думал, что у нас ещё целый месяц, но нет! — почти хнычет Сону, показав жалобное выражение глаз; он сжимает пальцами толстовку на его плечах, не прекращая двигать бёдрами, и вся картина так же требующего контакта Сону всё ещё слишком сюрреалистична, — И ты собирался ничего мне даже не сказать, оставив здесь одного после всего этого?! Рики молчит, полностью утонувший в ощущениях. Он смиренно слушает, полностью и молчаливо принимая правоту всех слов старшего. Да, да, да, он готов согласиться даже с тем, что Земля по форме — квадрат, лишь бы это не прекращалось. — Я думал, что смогу тебя извести к концу лета, — мозг успевает зацепиться за странную формулировку, и если бы Рики был в более осознанном состоянии, то, конечно же, возмутился. Факт того, что над ним экспериментировали, как над подопытным животным, не спрашивая мнения — это кажется чем-то, что переходит черту, которая определяет «нормальность» каких бы то ни было людских отношений; но Рики всё ещё подросток, на самом пике состояний, переходящий из одной крайности — в другую, и Сону скорее всего переживает подобное, пусть и на последних стадиях; весь накал в словах, в действиях и контекстах только придаёт яркости ощущениям, в погоне за которыми они и находятся. Рики очарован, абсолютно и целиком, до кончиков дрожащих пальцев и скованности в чересчур выросшем за последний год теле — если Сону попросит что-нибудь, вот так находясь в сантиметрах от его лица, то он сделает, пойдёт даже на преступление, просто потому что всегда был и остаётся дураком в чужих руках и под ними. Вообще-то, это на самом деле было несправедливо, подумает он потом, уже сидя в самолёте на полпути к родному городу — месту, в котором он будет меньше всего на свете хотеть оказаться. Грустная песня про школьную любовь в наушниках, занявший подлокотник широкий сосед, не дающий растечься в кресле; возможно, его глаза начнут застилаться влагой, но лишь на миг — перед тем, как Рики вздрогнет, смотря на светящиеся цифры чужого номера в телефоне. В его голове станет пусто, абсолютно, и в горле пересохнет — по позвоночнику, вниз, до самого конца пробегут мурашки, не дающие ему выдохнуть который час подряд. Очередной раз разглядывая свои руки, он закроет глаза, погружаясь в те ощущения обратно, хотя бы ментально. ….— Но ты был как никогда близок к тому, чтобы полностью оставить меня с носом, — продолжает отрывистую речь Сону, кажется, полностью открывшись в своей искрами жалящей искренности прямо сейчас, — и на всё, чего я так хотел, Рики, у нас есть всего лишь ночь, понимаешь? Горящие в темноте глаза, приоткрытый ещё не исполненной мечтой рот, съехавший ворот кофты с рукавами-фонариками; старший сам — будто олицетворение, сравнение и метафора всего самого прекрасного, что с Рики могло случиться этим таким коротким летом в одиноко-уютной деревне. Без всякого предупреждения после потраченных секунд на просто разглядывание друг друга — кажется, первым тянется, как обычно, Рики, перехваченный на полпути. Поцелуй не неожиданный, но удивительный. Всё — впервые, кровь вскипает, заставляя дрожать и задыхаться. Определённо его жизнь разделилась на условные «до» и «после», от испытанных ощущений хотелось выскочить из собственного тела, пробежать десяток кругов вокруг квадратной земли и вылететь за пределы тесной им сейчас Солнечной системы. Сону обвил руками за шею, не даёт дёрнуться лишний раз, не то чтобы отстраниться, даже когда лёгкие начинает жечь нехваткой воздуха. Возможно, он более напорист и эгоистичен в собственных желаниях, чем хотел бы показаться сначала, с восторгом приходит мысль — прицельной огненной стрелой попавшая в самую чувствительную точку его тела сейчас. Наконец, они дышат друг другу в лица, тяжело и быстро — чтобы снова окунуться в ощущения, как в воду, с головой. Даже падая на дно и утонув там, если будет возможно. Свои собственные руки Рики находит на чужой талии, чувствуя дёргающийся живот под большими пальцами. Целиком и полностью Сону будто был готов с ним сплавиться, с силой вдавливая собой в старый, скрипящий от нагрузки диван; опрокидывая рукой, что цепляется ему за волосы, разложенные по всем подушкам старые игрушки, и всё ещё как на рельсах медленно двигая бёдрами туда-сюда; Рики беспомощен, но быстро втягивается во впервые испытанное удовольствие, сминая кофту на чужих боках, чувствуя горячее тепло тела под ладонями. Но всё прекрасное, естественно, не может быть вечно. Это подтверждают скрипнувшие ступеньки от человека, поднимающегося на второй этаж. Или людей, думает Рики, слыша слишком много возни. Если он и пытается отстраниться, то слишком вяло, потому что его на самом деле уже ничего не волнует, даже если поднимается его консервативно настроенная ко всему бабуля, вряд ли обрадовавшаяся бы сидящему на внуке соседу: душа давно улетела на небо, к блестящему за окном месяцу; тело — неподъемный груз, который распластали и в крошку растёрли, блёстками лунных отражений посыпав вокруг; жадно забрали все чувства, и абсолютно добровольно, но всё же подчинили себе; он сам сейчас свернёт даже горы, расправит крылья и взлетит, потому что ничто не является для него преградой в желании вылететь из собственного тела, а бедное сердце еле бьётся в чужих руках, ослабленное, отданное на абсолютное растерзание ещё два месяца назад — когда Рики приехал в деревню, отправленный матерью к родителям отца в другую страну, и впервые встретил ходячее солнце, улыбающееся ярче, чем любое небесное светило. Уже было открывший рот для разговора Джей не успевает его закрыть, когда шок и немного отвращения появляется на его лице. Сону повернулся со злобным выражением лица, и это именно то, что заставляет нервно сглотнуть непробиваемого старшего — обычно мягкий и пушистый Сону, что сейчас сидел на полностью утопленном в диване Рики — который даже не сопротивлялся! — с выражением лица, говорящем о самых ужасных муках, которые ждут того, кто ему сейчас помешал. — Бро, мне кажется, он его сейчас сожрёт, — Джей морщится повторно, когда появляется светлая макушка Сонхуна, — прямо с потрохами. Эй, он хоть жив-то останется? — Да куда ему деваться? — не в пользу Сону, Сонхун вообще не выглядит хоть каплю впечатлённым, и это — уже весомый повод ещё раз посмотреть на всю ситуацию и то количество информации, которую ему не рассказали о старшем, — Сону, ему уже через четыре часа в аэропорт, он хоть вещи собрать успел? Напоминание — Рики распахивает глаза, стряхивая размывающую взгляд пелену, уже серьёзно собираясь встать и запустить руку в волосы, потому что не готово вообще ничего, но: его быстро останавливают неожиданно сильным движением, обратно зажав в диван; Джей присвистывает, делая в очередной раз выводы, как всегда раздражающе никому не нужные, а Сонхун опирается о лестничные перила, с ухмылкой смотря как будто сериал по телевизору. — Пошли вон, предатели. Вы знали, но не сказали мне! — И жаль, что это всё же сделали в последний момент, — Джей уворачивается от летящей в него мягкой подушки, что отскочила вниз и плюхнулась на голову недовольно вскинувшемуся Сонхуну, и конечно же шутит, потому что до последнего ждал, когда Рики сам расскажет о собственном отъезде — чтобы эти двое, очевидно всё лето портящие им своими влюблёнными лицами, наконец разобрались, — Посмотри! Он, кажется, умер и воскрес за последний час раз десять. Сону фыркает, всё-таки осторожно поднимаясь с чужих колен; Рики чувствует, как его покидает тепло, и выдыхает застоявшихся воздух из груди, не желая возвращаться в поток жизни вокруг. К слову, это было почти правдой: на самом деле в реальности испытанные ощущения близости были невероятны — но он чувствовал себя бодрее, чем когда-либо до этого, готовый на подвиги. — Всё. Видите? Я помогу ему собраться, — Сону делает милое выражение лица, которому уже никто здесь не верит, поправляет взлохмаченные им самим чужие волосы; для вида даже отряхивает собственную кофту от невидимых пылинок, но улыбается до боли в щеках, потому что иначе начнёт скалиться, — не стоит так волноваться. Если Сонхун смеётся, сразу же спускаясь обратно и очевидно верно расценив риски оставшегося месяца лета, который они вместе с Сону тут проведут, то Джей ещё подозрительно оглядывает его, сощурив глаза. Он выставляет указательный и средний пальцы, несколько раз показывает ими сначала себе в глаза, а потом — в глаза Сону, как будто является персонажем глупого комедийного мультика. Всё же уходит, когда его окликают снизу, настойчиво потянув за одежду — спасибо тому же Сонхуну, наконец избавившему их от сосущей под ложечкой, усиливающейся атмосферы неловкости. Секунда, когда шум от этих двоих стихает, и Сону поворачивается обратно, в свою пользу выглядя немного виноватым. Он протягивает руку, помогая встать на всё ещё дрожащие ноги, и крепко обнимает. — Наверное, это было слишком резко, — поглаживает по спине рухнувшего на него Рики, слегка качнувшись. Младший тяжело выдыхает ему в шею, сминая ворот под руками, и смотрит на побежавшие по чужой спине вниз мурашки из-за широкого ворота кофты, — Я слишком разозлился, потому что ты мне даже не сказал о том, что уезжаешь. — Я… думал, что так будет легче. — Кому? — Сону мягко, с искренней улыбкой в голосе зарывается лицом ему в плечо, — Твои чувства имеют значение, даже если бы они не были взаимными. Рики отрывается, наконец встав на ноги твёрдо, и пытается взглянуть в чужое лицо, что спряталось в него в плече. В темноте плохо различимо, но благодаря свету от тусклой лампочки, что всё же падал на них с одной стороны, Рики видит покрасневшее ухо. Его вновь захлёстывает, в этот раз — нежность, и от звенящей в груди струны хочется пищать. — Я тоже. Ты мне тоже. То есть, н-ну… — Я понял, — и Сону смеётся, так ярко и красиво, что весь мир вокруг должен был бы замолчать, чтобы послушать — Рики безуспешно пытается заткнуть собственные чувства, слишком сильно заполонившие голову, но проваливается, получивший наконец доступ ко всему, о чём боялся даже подумать; как и во всём, что когда-либо касалось Сону и жара в груди в его присутствии. Поддавшись порыву, интересу, и всё ещё будучи захваченным ощущениями, Рики тянет руку дальше, сначала чертя кончиками пальцев волны по чужой шее, затем осторожно опускаясь на её основание, а потом, прокружив около выступающей косточки позвоночника, слегка оцарапывает верхнюю часть плеча — Сону вздрагивает, начиная стряхивать плечами щекотные прикосновения, и поворачивает голову вбок, ставя мокрый чмок на щеке младшего. — Нам нужно собраться, да? — он дышит тихо, но часто, и Рики переживает электрические заряды на месте поцелуя, растирая лицо рукой, но не может перестать улыбаться. Последнее, на чём он сосредотачивается — это раскиданные по комнате вещи, в огороде посеянный рюкзак и будильник, что прозвенит через два с лишним часа. — Да. — Я, я… — Сону перестаёт говорить, и сглатывает, потому что Рики смотрит с таким восхищением, выбивающим из груди воздух, что слова перестают подбираться по смыслу и связи в голове, — …хочу попросить у тебя кое-что. Рики моргает, запуская мыслительные процессы. — М? — Ты не против, если я, — удивлённо смотрит на мнущегося — впервые за этот вечер — боящегося произнести что-то Сону. Цокнув, он недовольно смотрит на Рики, диаметрально поменяв выражение лица. — Не смотри на меня. — Что? — Отвернись! — Сону дует губы, сведя брови к переносице, — Хватит на меня так смотреть, я не могу сосредоточиться. — «Итоси-и», — закусывая улыбку, на японском произносит «господин сенсей». На мгновение повисает тишина. С улицы стрекочут жучки, но они их не слышат, потому что уши у обоих заложены. — Ты..! Рики смеётся в чужую шею, спрятав блестящие игривостью глаза. «Господин ученик» краснеет всем лицом, становясь алым настолько, что это заметно даже в темноте. Помятая тетрадка с иероглифами валяется на диване, потерявшись в подушках. Её найдут через четыре часа, когда Сону вернётся в этот дом последний раз за лето — чтобы достать спрятанную под одеялом толстовку, о которой так и не решился попросить нормально, и случайно взглядом зацепится за торчащий зелёный угол забытой тетради с пояснениями. За окном будет подниматься уже вставшее солнце, заливистыми трелями займутся соловьи, и Сону приберёт бардак, который тут после них остался: заправит постель, расставит упавшие мягкие игрушки по местам и напоследок окинет глазами пространство небольшой комнаты. Разглядывая накануне сделанные записи, увидит новую пометку; распахнув глаза, спохватится что-то сделать; Сону сядет на кровать и залезет в почти разрядившийся телефон, потыкает пару раз по экрану и набьёт на клавиатуре «сенсей», дав имя новому контакту. Не долго думая, отправит первое сообщение, и это станет ещё одним поводом двум старшим друзьям, которые будут журить с недавнего момента постоянно сидящего в телефоне Сону. «Когти», «сердце» и «зима».