Зеркало

      Глядя в зеркало, Рэн видела сотни себя: рыжие волосы в одном осколке, глаз в другом, уголок губы в третьем, и все они принадлежали, казалось, кому-то другому. На сонную голову и в желтом свете свечи создавалось впечатление, будто отражение не успевает за ней.       Это глупости.       Темнота в доме глубокая, гнетущая, непроглядная, как тьма под толстым пледом и ночная тьма, когда звезды и луну скрывают тучи. Были только стул, столик с зеркалом, свеча и девушка. Фитиль горел, огонёк на нем плясал, отзываясь на каждый долгий выдох. Рэн не понимала, почему зеркало разбито, потому что ещё вечером, на закате, оно было в порядке. Смотря в него, на сотни рыжих девушек в нем, Рэн позволила себе представить, будто нечто — злой двойник, — разбило зеркало, пытаясь вырваться из иного мира в этот.       Глупости.       Никакого шума. Ветви деревьев не бились в окна, шторы не шелестели по полу, поднимаемые ветром, не скрипела половица или дверь. Рэн специально не шевелилась, чтобы не нарушить покой, который подарила ночная мгла. Ей нравилось все, как есть. Сердце, большое и такое же, как темнота, тяжёлое, медленно билось в тесной груди. Пальцы похолодели. Ими Рэн поправила волосы — заправила прядь за ухо, убрала их с плечо за спину, оголяя шею.       Будучи девочкой, наблюдая за движениями своего зеркального близнеца, она представляла, что зеркало является проходом в другой мир, и она лишь отражение другой Рэн, в этот момент разглядывающей себя в зеркале. Сейчас, когда их стало намного больше, она вспомнила об этой забавной, странной и немного жуткой мысли. Ей не нравилась сама идея, что кто-то, пока ты смотришь в зеркало, наблюдает за тобой с той стороны. Это заставляло её в детстве закрывать зеркало одеялом или маминым платьем, если наступала зима и одеяло было необходимо, но тогда Рэн запрещала себе оборачиваться по другой причине: не потому что из зеркала на неё смотрит другая Рэн, а потому что там платье, которое носило мама, и кажется, будто она до сих пор носит его. Белая, как его ткань, кожа, чёрные, как беззвёздная ночь, глаза, и густые рыжие волосы на полу, ведь она свисает с зеркала вниз головой.       Сейчас она смотрела на трещины, превративших единое целое в неровные, большие и мелкие зеркальные островки, и вообразила, что все это правда, и она видит других себя. Как они живут? Отличается ли их быт от её быта? Рэн напрягла фантазию. Вон та, что спряталась в россыпи крохотных, блестящих в сиянии свечи осколков, наверное, живет в полной семье и без магии. А эта Рэн, которая выглядывала из-за угла, приняла свою судьбу намного раньше и, вероятно, никогда смогла бы полюбить павшую, нарушившую закон ведьму.       Постепенно её мысли разгонялись, обретая все более причудливые формы. Рэн-мужчина, Рэн-воин, Рэн-мертвячка, Рэн-гетеро. Иными словами — армия Рэн, вероятно, способная захватить мир, где Рэн вовсе не существует. Она улыбнулась, подумав об этом. Её ладонь легла на зеркало, и двойник с той стороны повторил движение с разницей в половину секунды. Холодное прикосновение поцеловало кожу. Осколки чуть выпирали, угрожая при нажатии порезать ладонь. Никто не отозвался на живое тепло. Никто, ведь она одна в этой комнате, да и нужно ли оно им?       Темнота стала вибрировать, как мираж, и отзываться едва слышными шумами: за окном что-то гремело, будто кто-то тащил пласт металла по земле, завыла собака, потом тишина, и в ней, в её барьере безмолвия — будто о несуществующий шорох, напоминающий о шагах по листве. Все это тихо, как сама тишина, как часть мира. Полупрозрачный звук — кто-то хлопнул калиткой. Ребёнок издал короткий смешок. Ветер.       Наверное, если миров больше одного, это значит, с ними можно установить контакт, а если так, значит, можно подружиться и обсудить насущное. Или подраться. Рэн подумала, каково это — касаться самого себя, но другого, может, даже целовать, разумеется, в каких-то совсем извращённых вариантах? Она подумала, есть ли рядом с другими Рэн другие Тэмсин, живут ли они в других академиях ведьмовства и других Лэйдо? Есть там счастливый отец, живая мама, иная Марлина, которая никогда не злилась на сестру?       Тень и свет на отражении сползали, как намокший грим. Она провела кончиками пальцев по своей усеянной веснушками щеке, отражение повторило за ней. Издалека, будто доносимый ветром другого мира, послышался слабый звон — кто-то звенел серебряной ложечкой по хрустальному бокалу или бились друг о друга аметисты.       Затем Рэн устала, со свечкой на блюдце подошла к кровати, поставила её на тумбочку, затушила огонёк, легла под одеяло и повернулась спиной к зеркалу. Некоторые, испытывающее подобный страх, предпочли бы видеть его источник перед глазами, чтобы дать отпор призраку, выползающему из мира мёртвых. Но Рэн считала, что, если не видеть, как призрак приходит, он и не придёт, ведь его основная цель — испугать её. Она закрыла глаза и быстро провалилась в сон.       На границе между явью и сновидением она поняла, что отражение, вместо того, чтобы левой рукой провести по своей щеке, сделала это правой, как Рэн.       Ей снился город из стекла и зеркал: на окнах лёгкий узор, на скользких полупрозрачных чёрных крышах бегут люди, запутанные в белые плащи, по выложенным из серебристой крошки дорожкам — воины, закованные в неметаллические доспехи. Город огромен и тянется своими стеклянными шпилями до сиреневых облаков, и купала его хрусталём горят в свете трёх полных лун.       Над Столице бушует настоящая буря. Чёрные ставни окон хлопают от ураганного ветра, стеклянная черепица сыпется на мостовую, срываемая с крыш ужасными порывами. Снег, много снега, все белым-бело, ничего не видно, и теряются в нем белые плащи. Лабиринт улочек и переулков распахивает свои тёмные объятия, и они, бегуны по крышам, срываются в них. В снежном шторме и чернильно-чёрном небе, как три недобрых глаза, пылают те луны и зажигается фонарь — то дирижабль плывет в тумане облаков, ища кого-то.       Один из белых плащей принадлежит Рэн. Она несётся по узким дорожкам, ботинки скользят по льду и осыпавшемуся стеклу, капюшон раздувается, лезет в глаза, плащ — рвётся, уносится прочь и подымается, как дым от огня и крылья. Они несутся вперёд, потому что, пусть зеркала и зима к ним враждебны, луны — нет. Луны на их стороне. О, эти озёра призрачного сияния, эти молоко и утренняя дымка в круглых прозрачных сосудах! Рэн любит их и преклоняется пред ними. Она молится.       В руке лежит маленький красный предмет, напоминающий ключ глубокого багрового цвета в сердцевине. Это древняя кровь, в которой, если приглядеться, вихрится серебряная магия, и эта сила — в красивеньком ключике размером со средним палец. Рэн сжимает его крепче, ускоряется.       Белые плащи вылетают на огромную площадь, выложенную камнем, с единственным неработающим фонтаном из мрамора. Полумесяц домов окружает её, ни в одном окошке не горит света, ни одна дверь не открыта. Рэн чувствует одиночество. Столица проклятого мира ей не нравится, и это взаимно.       Треск. Грохот. Что-то лопается, и кровь затопляет её грудь, и она падает, падает слишком медленно…       Она открыла глаза в своей постели.       На утро зеркало было целым.