Часть 1
23 сентября 2022 г., 01:35
There is no sweeter innocence than our gentle sin, Нет ничего невиннее нашего милого греха In the madness and soil of that sad earthly scene В безумии и грязи этой земной сцены
Рейнире уживаться в одном городе с Небоскребами тяжело. Ноябрь с заснеженными улочками и завывающим ветром кажется ужасно холодным. Виной то ли привычка, что на родине круглый год плюс тридцать пять, то ли что она вообще холод не переносит. А еще руки неприятной корочкой покрываются так, что никакой крем не помогает, и в сон всегда клонит. Настроение тоже паршивое (или оно всегда такое?). Нью-Йорк утопает в неоновых вывесках, кричащих рекламах и вечно зазывающих куда-то людях. Деймон это легче переживает и принимает, будто он всегда тут жил. Ему в целом идея вырваться из дома куда больше, чем Рейнире, нравилась. Рейнира друзей в университете почти не находит. Лишь все чаще закатывает глаза на вопросы: «А я думал у вас там все черные!», «Ты что реально принцесса?», «Ты каталась на слонах?». Там, дома, солнце светит ярче, люди улыбчивее и жизнь спокойнее. В Нью-Йорке все сумасшедшие, вечно куда-то летят, пьют на ходу кофе и буквально ничем не наслаждаются. Все сложные и потерянные. Рейнира отчего-то всегда подбородок выше вздергивает и взгляд всем надменный отправляет (Деймона это смешит). Слиться с этим сбродом казалось легко: надень юбочку покороче, подъедь на классной красной машине и стреляй глазками, на парах обновляй ленту социальных сетей и всегда улыбайся. Но Рейнира со своей королевской внешностью и манерами, вечно холодным взглядом всех только отталкивает. — Притворяйся своей, тогда все сработает, — говорит ей Деймон, одетый в белую футболку и джинсы. Рейнира нос морщит, приподнимая брови. Рейнира за месяц до поступления пересмотрела кучу фильмов о новеньких, которые попадают в учебное заведение посреди года. Конечно же смотреть такое — моветон, но если ты подросток, воспитанный в строгой семье в замке, где вместо школы были одни гувернантки — все не так критично. Она была уверена, что сразу попадет в центр внимания: добрые девочки-подружки с накрахмаленными воротничками, спортсмен, приглашающий выпить коктейль, лучший друг-гей, который рассказывает ей про все новые тренды. Вместо этого она опять ночи на пролет проводит в комнате дяди, прячась от всего остального мира. Нью-Йорк душит и давит, прожигая внутри дырку. Утренний крепкий кофе помогает кое-как провести день, отшучиваясь на очередные вопросы. — Привет! А тот парень из магистратуры, который выглядит точно, как твой брат-близнец, — спросила как-то миловидная девочка, подсаживаясь рядом в университетском кафе. — Деймон, кажется. Вы родственники, да? — Да, — Нехотя согласилась Рейнира. — Он мой дядя. — О! А ты не знаешь, есть ли у него кто-то? — наматывая локон на пальчик, девушка смотрела в сторону Деймона, стоящего в компании одногруппников недалеко от заведения. — В каком это смысле? — Ну, у него есть девушка? — Рейнира приоткрыла рот от удивления и наглости. — Да, — процедила сквозь зубы она, бросив на стол двадцатку, и выбежала из кафе с такой скоростью, что стул чуть не упал. Рейнира сбегает от себя так далеко, как только может. Сбежала бы, наверное, уже домой, но оставлять теперь Деймона тут одного — увольте. Да и пришлось бы наврать родителям еще больше чем, когда она выпрашивала отпустить себя в Америку с дядей. Ей кажется, что другое побережье все меняет: его взгляд, его образ жизни. Но она продолжает твердить себе, что все нормально, что еще чуть-чуть и ему надоест, и все вернется. Деймон все еще совсем не протестует, когда она устраивается спать, прижимаясь поближе к нему в их пятикомнатной квартире. Он все еще аккуратно целует ее в губы каждое утро. Он не обращает внимание на панику внутри нее, лишь включает вечером фильм про войны и смеется, когда она засыпает на его плече через двадцать минут после начала. Рейнира живет на таблетках от головы, страдая от того, что он кажется вот-вот уйдет (Деймон все еще уходить не собирается, крепко ее обнимая, успокаивая), ее голубые глаза кажутся почти прозрачными. И если бы не все еще надменный взгляд и прямая осанка — он мог бы подумать, что она вообще не Таргариен. Она обнимает его отчаянно, чуть ли не со слезами на глазах умоляет его не бросать ее (он и не собирается, твердит, что любит, она лишь всхлипывает в ответ). Нью-Йорк в итоге просто убивает ее психику из-за ревности и боли. — Ты лесбиянка, да? — подошла к ней как-то раз ее одногруппница, присаживаясь на ступеньки около входа в аудиторию рядом. — Извини? — вскинув брови, Рейнира удивленно на нее посмотрела. — Ну, ты никогда не проводишь время с парнями, — откусывая сэндвич, ответила брюнетка. — Я слышала Джон хотел пригласить тебя, но решил, что ты предпочитаешь девочек. — А с девочками вы, значит, меня видели? — усмехаясь, спросила Рейнира. — Нет, но… — девушка замешкалась, вставая. — Так мне сказать Джону, что он может пригласить тебя на свидание? — Кто есть Джон? — Рейнира посмотрела по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли их кто-то. Джон оказывается футболистом, сыном кого-то из Парламента, отличником, «золотым учеником» или же просто мальчиком с кабриолетом, припаркованным прямо напротив главного входа в университет. Рейнира взмахивает волосами, приветливо целует его в щеку и садится в машину, думая на сколько ревнивый взгляд Деймона она поймает (очень ревнивый на самом деле — Рейнира подмигивает ему, когда мотор машины заводится, и уезжает в закат). Не то, чтобы его ревность была мечтой, но очень хотелось дать ему понять какого это чувствовать что кто-то очень родной ускользает из твоих рук, чувствовать потерю. Рейнира приезжает ровно в девять, дверь в комнату Деймона заперта. Почему во всех этих фильмах о новеньких ее предупреждали обо всем, но не о том, что будет на самом деле? Почему нигде не было сказано о зудящей боли от холода на одиноких шелковых простынях в душной спальне ночами? Сладких губах родственника, на которого смотришь будто бы в зеркало, но при этом чертовски хочешь сильнее ощущать его губы? Когда-то давно, когда это только завязывалось, они каждый раз божились, что это последний раз. В итоге ее трясет от его отсутствия, а он умирает от ревности через стенку. Ей физически больно переносить это, ее тело горит, а ноги становятся ватные, щеки опухают от слез. Она его провоцировала, он это понимает. Но если она так жаждет злости, ревности, криков — она получит. Думает он первые полчаса, но потом просто запирается в своей спальне, открывая бутылку коньяка. И теперь любовь больше не выглядит необыкновенной сказкой, как в детстве на страницах красочных книг. Необыкновенной — да; сказкой — нет; Она душит, убивает изнутри, режет тонким лезвием ножа, изматывает. Деймон уходит в пять утра и пропадает на двое суток. Ему элитный алкоголь не помогает, подмигивания красивых девочек тоже. Его ревность убивает изнутри, просачиваясь, словно тысяча молний из-под пальцев. И чувство, что человек, который всегда был рядом предает и постепенно ускользает, оставляя зудящее чувство в районе груди. План кажется почти идеальным: найти его в университете и все объяснить, свалить все на свою инфантильность и ревность к нему, если нужно умолять вернуться. Потому что лучше унижения, чем еще хоть раз ощущение холодных шелковых простыней на спине и одиночество на двуспальной кровати. И это работает. Она видит его на лестнице во втором корпусе. Тяжело вдыхает, но все-таки подбегает и хватает его за руку. — Нам нужно поговорить, — лишь может произнести Рейнира. В его глазах — огонь, в ее — страх и боль. Он вырывает руку из ее ладони, зло стреляя глазами. На секунду ей кажется, что он уйдет, но он лишь хватает ее под локоть и затаскивает в первый попавшийся свободный кабинет. Как только дверь захлопывается, девушка на секунду замирает, но буквально через секунду врезается в его грудь, крепко обнимая. Деймон не противится, видя как из ее уст вырывается рык из-за слез. Лишь пальцы в ее волосы просовывает, поглаживая по голове. Зубы скрипят, хотя он и пытается себя контролировать, в его взгляде все еще искры, но усмешка спадает с уголков губ. Рейнира глаза закрывает, прижимаясь к нему сильнее, будто пытаясь проникнуть под кожу, соединиться, слиться в единое целое. Она губу до крови закусывает, чтобы подавить крик — в итоге получается сдавленный стон. Хочется буквально выть от невыносимой боли внутри. Перед глазами желтые вспышки, она их жмурит, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Благодарит Бога, что Деймон не отталкивает ее, что он лишь понимающе сжимает ее плечи, целует в макушку, проводит своей большой ладонью по ее спине, немного надавливая, прижимая сильнее к себе. У Деймона немного трясется правая рука вовсе не от похмелья, хотя выпил он ночью достаточно. Рейнира привстает на носочки, тянется за поцелуем к его губам. Деймон немного наклоняет голову, позволяя ей оставить след на губах. Поцелуй получается соленый и влажный, он намеренно углубляет его, сжимая ее сильнее в ребрах руками, придавливая к себе, будто пытается доказать и себе, и ей, что она — его. Его, его, его. Рейнира отстраняется первая, целует его щеки, шею, будто от этого сотрутся все их воспоминаниях за последние сутки. У нее губы опухшие и красные из-за прокусанной кожи, глаза отекшие от слез — на секунду ему кажется, что она в миллиметре от смерти — иссохшая, совершенно без сил. Как потерянный ребенок в большом торговом центре, жаждущая спасения, в шаге от истерики. И даже ее вечно надменный взгляд пропал, лишь нервный тик в правом глазу. — Дыши, просто дыши, — смотря ей в глаза говорит Деймон. С холодным спокойствием и надменным тоном, присущим ему одному. Она чувствует себя полной дурой, хочет спрятаться от от его взгляда, сигануть с окна, только бы не видеть его больше. — Я рождена больной, — тихо шепчет она, вспоминая слова какой-то модной песни. — И лишь ты можешь исцелить меня. Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож. Ее голос дрожит, дышать получается через раз. Она глаза открывается и смотрит, он, вроде, еще тут — но из-за слез картинка никак сосредоточиться не может. Бедная, красивая, маленькая девочка, так себя ненавидит. Проклинает свою жизнь, когда его рядом нет. — Ты убиваешь меня, — тихо шепчет Деймон, пронося большим пальцем по ее щеке, растирая соленые слезы. «Это я то тебя, посмотри на меня», — хмыкает Рейнира, но не произносит ни слова. Лишь голову к его груди прижимая, оставляя на футболке влажное пятно. Тусклые лучи солнца пробираются сквозь увесистые серые облака. Свет всегда такой тут, если лампочки не включены, — тусклый и совсем не греющий. Пахнет сыростью книг и его новым парфюмом (что-то древесное и пряное, с ромом). Рейнира поднимается на цыпочки, принюхиваясь к его шее — что-то очень приятное — сладкое и тягучее, как мед. Деймону не пристала скромность и стыдливость; он напоминает себе об этом, когда с жаром набрасывается на нее, усаживая на парту, разъяренно целуя, оттягивая ее губу, прикусывая зубами; Нарциссизма в нем — хоть отбавляй, хотеть кого-то до зуда, до дрожи лишь из-за того, что она — твоя копия, такая же отважная и чистокровная; Хотеть так сильно, что любые правила не подвластны, что дрожь перерастает в нервный тик, если ее просто рядом нет. Рейнира с силой его волосы назад оттягивает, целуя подбородок, чуть ниже губы. Ждет, когда он взорвется, ждет, когда он сломается. Ждет, когда не только она размякнет в его сильных руках, но и он власть потеряет. Его губы все еще отдают привкусом табака, а ее солью от слез. Она всеми силами пытается ухватиться за реальность, но с ним просто невозможно. Он на секунду отстраняется, поправляет ее спутавшиеся волосы, мягко улыбаясь, придерживает за плечи; чтобы хоть немного утихомиривает пыл. Она давит короткий смешок, представляя, что сейчас кто-то зайдет, а они в таком положении: она сидит на парте в полурасстегнутой блузке с растрепанными волосами и размазанной помадой, и ее дядя возвышается над ней все еще пытаясь отдышаться. Представляет и все-таки заливается смехом, прижав тыльную сторону ладони к губам. Смеется, пока это не перерастает в истерику, пока из глаз слезы не брызжут, а в легких воздух не заканчивается. Деймон успокаивающе гладит ее по щеке, приподнимает подбородок, коротко целует, оставляя холодный след на губах, а потом еще и еще, пока всхлипы не останавливаются. Рейнира хлюпает носом, уткнувшись в его грудь недалеко от сердца, прислушиваясь к стуку, надеясь, что оно пробьет азбукой Морзе: «Я люблю тебя, черт всех дери», но стука отчего-то нет вообще. Деймон обнимает ее за плечи, притягивая к себе; Так спокойнее и надежнее. Рейнира их пальцы в замок переплетает. Деймон сам себя за эту историю иногда ненавидит, обвиняя, что он лишает ее нормальной жизни, детства, первой непорочной любви; но зачем-то все равно целует в шею, заглядывает в ее глаза и видит свет. Видит в них надежду, что когда-нибудь они свыкнутся с мыслью, что то, что у них происходит — правильно (пусть это и вообще не так), заживут с этой мыслью и оставят весь груз позади. Видит и верит, что их история сильнее манипуляций, сильнее злобы, сильнее их. — Я ведь люблю тебя, знаешь, — шепчет он, приподнимая ее лицо за подбородок. Накрывает поцелуем, не дав ответить. Конечно она знает. Знает это лучше него самого. Сначала Рейнира спихивала это на свою инфантильность и на протест обществу, брату, которому достались все лавры, Деймона. Но в итоге в их отношения просочилась любовь, и сходить с ума по его поцелуям и ладоням, смыкающимся на ее талии становится обыденно. Когда одна из одногруппниц Рейниры спрашивает: «Это что, новое проявление нарциссизма, спать со своей копией?». Девушка лишь зло обводит ее взглядом, поднимает брови и уходит. Знала бы она насколько все это нездорово, вызвала бы дурку. И дело не в острых ощущениях, а в том, что у Рейниры по собственному дяде крыша едет.
