Триплет

В красной комнате царил полумрак, но Чарльз все равно поправил маску, скрывающую лицо. От мысли, что его могут узнать, становилось совсем тошно. Он был себе отвратителен, он — и грязные потребности, раз за разом приводившие его на порог известного в определенных кругах заведения. За немалую плату здесь удовлетворяли самые извращенные вкусы. Такие, как у Чарльза. На широкой постели сидел он — длинные светлые волосы, острый профиль, черная повязка на глазах. Обнаженный, худощавый, однако не хрупкий, с широкими плечами и мускулистой спиной. От почти полного сходства сердце застучало чаще, а в паху сладко и привычно потянуло. Как же сильно Чарльз ненавидел себя в такие моменты! А ведь когда-то был уверен, что победил себя, переболел, оставил позади свою больную привязанность. Говорят же: нет более скучной вещи, чем исполненная мечта. Одной ночи должно было хватить, одной ночи, когда маршалу Савиньяку потребовалась его помощь, а после… После Савиньяк держался так равнодушно и спокойно, будто и не он стонал, кусал подушку и приказывал — почти просил! — брать себя глубже. Чарльз решил, что тоже все забудет, и преуспел. Он больше не искал похожих, не позволял себе пустых мечтаний и даже по утрам, торопливо сбрасывая напряжение, он не представлял высокомерный взгляд черных глаз и светлые волосы, что так приятно сжимать в кулаке. Вскоре Савиньяк отправил его адьютантом к Ноймаринену, и держать свои желания в узде стало еще проще. Чарльз поверил даже, что однажды, когда в бесконечной войне наступит перерыв, он сможет полюбить ту, что ответит взаимностью. Он заведет семью и станет счастливым по-правильному, честно, без горячих фантазий о том, кто никогда ему не достанется. И хорошо, что не достанется: подобные связи никогда не заканчиваются ничем хорошим. …А потом Рокэ Алва в который раз победил и этим все спутал. Двор снова вернулся в освобожденную Олларию, и в ночь перед отъездом Чарльзу приснился яркий сон: в нем Савиньяк, ослепительно красивый, стоял на вершине высокой скалы, и добраться до него, такого недостижимого, никак не получалось. Предчувствия после этого сна были крайне дурными, но Чарльз решил, что ради исключения не станет им верить. В самом деле, товарищи вечно ему твердили, что он слишком мрачно смотрит на жизнь! Пора было изменить и этой привычке. Как оказалось, решение было поспешным. Свеженазначенный кансилльер Савиньяк стал первым, с кем Чарльз столкнулся в Ружском дворце. — А, Давенпорт, — черные глаза смотрели холодно и равнодушно. — Поздравляю вас. Вам ведь уже сообщили? — Сообщили о чем, мой… господин кансилльер? — спросил Чарльз, с обидой чувствуя себя деревенским простаком. Как и всегда, когда Савиньяк заговаривал с ним, — за исключением той единственной жаркой ночи. Тогда они стали почти что равны. — О том, что вы теперь капитан Королевской охраны, — терпеливо пояснил Савиньяк. В черном он выглядел еще выше и стройнее. Во рту предательски пересохло. — Вы неплохо проявили себя, Давенпорт. Надеюсь, что и впредь не оплошаете. Чарльз не помнил, что ответил. Кажется, что-то благодарное — а может, и просто кивнул. Впрочем, Савиньяк будто и не ждал ответа. Пожелав хорошего дня, он стремительно удалился. Глядя ему в спину, Чарльз не мог не думать: где именно он неплохо себя проявил, уж не в маршальской ли постели? Уж не благодарность ли это за оказанную однажды услугу? От злости голову будто стянуло обручем. Отказываться от должности было глупо, но выслужиться таким способом… Это показалось донельзя унизительным, и радоваться не получалось, и даже понимание, что настоящих заслуг у Чарльза имелось предостаточно, нисколько не помогало. Тогда Чарльз и нашел это заведение, где за немалую плату удовлетворяли любые капризы. Капризом Чарльза был некто похожий на Савиньяка. Не капризом даже — болезнью, от которой не имелось лекарства. Чарльз подошел ближе и коснулся золотистой в свечном свете щеки. Молодой человек — он нарочно не спросил его имени и никогда не спросит — мгновенно подался навстречу и замер, явно вспомнив об их уговоре: не быть ласковым и слишком услужливым. — Встаньте на четвереньки, — приказал Чарльз, расправляясь с завязками на штанах, и невольно поморщился от собственных слов. Савиньяк никогда бы не позволил приказывать себе. Даже в ту единственную ночь, отравленный, почти умирающий, он сам отдавал распоряжения, а Чарльз подчинялся. Как будто был шанс отказать! Как будто он захотел бы воспользоваться подобным шансом. Что еще хуже, Чарльзу понравилось подчиняться. Мечтал ли он о том, что однажды будет наоборот? Каждую ночь, пока вовсе не запретил себе об этом думать. Наоборот и было, но с другим, пусть и похожим. Особенно вот так, сзади. Чарльз мог бы шлепнуть его по отставленной заднице, мог бы взять грубо и без подготовки, нарочно причиняя боль. Мог бы отомстить копии за нанесенные оригиналом обиды и раненую гордость. Однако Чарльз так не хотел. Он не желал окончательно становиться мерзавцем и оттого был неизменно аккуратен, почти нежен. Как если бы под ним действительно оказался… Впрочем, в ту единственную ночь Чарльз не был ни аккуратен, ни нежен, потому как от него хотели другого. Хотели — и получили, а затем выставили за порог. Вспоминать о случившемся не следовало, только не сейчас: нет смысла портить удовольствие призраком былого разочарования и растравливать сердце пустыми фантазиями. Савиньяка было невозможно заменить, он был особенным, хватким, умным, смелым до безрассудства, холодным до равнодушия, высокомерным до отвращения и столь же самовлюбленным — и красивым, точно Леворукий. Никто не мог сочетать в себе все эти свойства с той же легкостью. «Нужно вернуться домой, на север, бросить все и вернуться», — подумалось некстати. Чарльзу никогда не нравилась Оллария, он с ней смирился и привык, он не был ни тщеславным, ни жадным до чинов. Ему нечего делать в столице, а на севере… Вдруг Чарльз и в самом деле мог бы стать счастливым и, не видя Савиньяка, наконец выздороветь? Он бы женился, завел детей, ходил бы в церковь. Ходил бы к шлюхам, презирал бы себя, но ходил и всегда выбирал бы светловолосых. Жаль, что на севере вряд ли найдутся темноглазые. Наверняка и у этой копии глаза были светлыми — черная повязка надежно их скрывала. Готовить пальцами не имело смысла, но Чарльзу нравилось это. Так было легче представить другого, нужного, куда как более узкого даже в ту ночь, когда отрава сделала его таким обманчиво доступным. Чарльз прикусил губу: временами ему казалось, что он может кончить исключительно от воспоминаний о прерывистом дыхании и заглушенных подушкой стонах. Сколько раз Чарльз брал Савиньяка в ту ночь, четырежды? В мыслях все мутилось, то ли от страсти, то ли от вина, которым его напоили почти насильно. А затем настало утро, и Савиньяк ясно дал понять, что желает поскорее остаться один. Случившееся все еще злило — и возбуждало, как и все связанное с кошкиным Савиньяком. Вот уж в самом деле отродье Леворукого!.. Нужно было вернуться домой, Оллария рано или поздно сведет с ума, в такие моменты Чарльз видел это как никогда ясно. Собственные желания временами пугали: охваченный злость и страстью, он нередко представлял, как берет Савиньяка силой. Возможно, тот был искуснее как фехтовальщик, но в физической силе наверняка уступал, и если поймать нужный момент… В ушах тяжело застучало. Сглотнув, Чарльз заменил пальцы членом и торопливо толкнулся внутрь. Перед копией не имело смысла рисоваться и показывать себя выносливым любовником. …Кансилльер Савиньяк имел привычку работать допоздна и был слишком гордым, чтобы звать на помощь. Чарльз бы уткнул его лицом в стол и отымел бы до бесчувствия, до дрожащих коленей, заставил бы подмахивать себе, совсем как эта шлюха, так на него похожая… Чарльз излился, до синяков стиснув чужие бедра. Сытое удовлетворение мгновенно смешалось с искренним отвращением к себе и своим фантазиям. Принуждение всегда казалось Чарльзу уделом недостойных людей. И когда же он сам успел превратиться в такого? «Когда впервые опустился до того, чтобы трахать шлюх и мечтать о своем маршале». Иногда Чарльз воображал себе другое, унизительное и сладкое: как он опускается перед Савиньяком на колени, целует его тонкие пальцы и умоляет об еще одной ночи — и тот неизменно уступает. Подобные фантазии были куда порядочнее, чем мысли о насилии, — и куда более жалкими. Влюбленными, Леворукий их побери. Теперь, когда морок возбуждения отступил, копия уже не казалась Чарльзу идеально похожей. Впрочем, так случалось каждый раз. Он привел себя в порядок, оставил на краю кровати горсть монет сверх оговоренного с хозяином и пошел к двери. За свое сходство, пусть и наполовину выдуманное, парень заслужил награду. Пусть и удовлетворение, что дарила близость с ним, было мимолетным. — Можешь снять повязку, — разрешил Чарльз и закрыл за собой дверь. Возвращаясь домой, он снова размышлял о том, что с происходящим безумием пора заканчивать. Потерять рассудок и стать всеобщим посмешищем было куда хуже, чем бесславно вернуться на север и прожить тихую, незаметную жизнь. Да и кто знает: вдруг счастье для него еще возможно? Светлое и теплое, не отравленное похотью. То, которое Чарльз всегда для себя хотел, пока не встретил Савиньяка. Глупая, почти детская мечта, которую походя разрушили. Чарльз думал всю ночь и к утру решил, что подаст регенту прошение об отставке. Его наверняка станут уговаривать остаться, но придется проявить твердость и стоять на своем до конца. Разумеется, именно в этот день, когда Чарльз сделал выбор, несчастливая судьба снова столкнула с Савиньяком. — Как вам нравится новая должность? — спросил тот с привычной вежливой холодностью. Чарльз посмотрел в его глаза и безысходно понял, что никуда не денется — ни из Олларии, ни от темного внимательного взгляда. Щекам стало жарко, слишком тугой ворот мешал сделать глубокий вдох. Так же было лишь в самой ранней юности, когда Чарльз робко заглядывался на служанок и симпатичных дочек отцовских друзей. Так было теперь, когда Савиньяк подходил излишне близко. — Меня все устраивает, господин кансилльер, — сухо проговорил Чарльз, умирая от отвращения к собственной бесхребетности. — Вот любопытно, — неожиданно ехидно протянул Савиньяк, — вам хоть что-то нравится по-настоящему? Или же вас все только лишь устраивает? Впрочем, не отвечайте. Ваше дело. Хорошего вам дня. На этот раз Чарльз смотрел в его спину с бессильной яростью. «Мне нравилось вбивать тебя в койку, — пронеслось в голове. — Мне нравилось, как ты дрожал подо мной, как ты просил, как глухо стонал. Мне это очень нравилось». Сегодня снова придется наведаться в известное заведение, и на этот раз… Чарльз стиснул кулаки и медленно выдохнул. Вести себя грубо и жестоко с безвинной копией он не станет, это недостойно дворянина, а подлинник ему не получить никогда. С этим следовало просто смириться — и постараться не свихнуться.