Je t’aime

— А как же мы? — У нас всегда будет Париж… Касабланка

— Paris, je t'aime! — выкрикивает Йоэль в ночь, выходя на крышу. Ноги слегка заплетаются, как и язык. Но пальцы ему верны: крепко сжимают горлышко зелёной бутылки с цветами и морской звездой на этикетке. Хотелось игристого, хотя он знает, что завтра об этом пожалеет. Да кого это волнует, завтра они будут уже в Испании, а там — новое вино, и новый день, и новый концерт, и новая жизнь. Каждый день новая жизнь. За это он и любит туры. — Он особенный, — соглашается Нико, идущий следом. — Конечно, особенный, — он поворачивается к нему: — Это же, блядь, Париж! — Хорошо, хорошо, — Нико улыбается, пожирая его взглядом. — Я же не спорю. Йоэль до дрожи любит, когда он так улыбается и смотрит исподлобья. У него сосёт под ложечкой от этого его взгляда и появляется слабина в коленях. Нико не спорит. Не хочет спорить сейчас… значит, можно повыёбываться. Тем более он уже начал, ещё на сцене. Сейчас Нико вспомнит об этом, Йоэль начинает внутренний отсчёт. — There’s darkness and it follows me-e, — он виляет бёдрами, подражая Нико, и отхлёбывает из бутылки, с которой не расстается после концерта. А концерт был охуенен, Париж встретил благодарно и отдался им с концами. Такое кружит голову и безмерно возбуждает. — Что ты устроил с Йоонасом? — выдыхает Нико, неуловимо быстро приблизившись, и прижимает его к себе, обхватив за талию. — Что за вакханалия? — Тебе можно, мне нельзя? — притворно возмущается он, изгибаясь в спине и притираясь к нему пахом. — Я с ним целовался, а ты разложил как сучку прямо на сцене! — Поддался чувствам… — Игриво настроен, chéri? Его французский ужасен, и от него у Йоэля сладко дрожат поджилки. — Voulez-vous coucher avec moi? — максимально членораздельно и чувственно выговаривает он. — А ты вообще знаешь, что это — ходовая фраза американских солдат Второй мировой? — Нико рывком прижимает его сильнее, вынуждая шагнуть назад, чтобы удержать равновесие. — Они её выучивали, чтобы общаться с местными девушками. И часто это было единственное, что они могли сказать по-французски. — Спасибо за ликбез, мой гуру, — подобострастно произносит Йоэль, глядя на него сверху вниз. — Как раз его не хватало здесь и сейчас. — Иди ты, — с полпинка заводится Нико, — это правда! Раз уж лепишь это где попало, знай историю хотя бы. — Я помню, ты ведь уже говорил, — улыбается он, запуская пальцы в его взъерошенные исстрадавшиеся волосы. Он не врёт. Он помнит каждое слово, сказанное Нико, каждый оттенок его неповторимого тембра. С той самой ночи перед Евро он помнит о нём абсолютно всё. *** — Можно я останусь у тебя? Йоэль смотрит на него умоляюще, руки дрожат. Его руки — болезненный кинк Нико с момента первой встречи. Длинные нервные пальцы, не знающие покоя. Он вздрагивает от мысли, что сказал бы Хокка, узнай он, где именно представляет Нико его пальцы, мучаясь бессонницей. — Конечно, — он отступает в сторону, позволяя ему войти. Его собственные ладони слегка вспотевают от волнения, и завтрашнее выступление здесь не при чем. — Выпить? Волнуясь, Нико становится немногословным, но лучше так, чем наоборот. — Да, — откровенно соглашается Йоэль, глядя на него жалобно. — Блядь, Нико, я ссу как никогда. Это же ебаное Евровидение. Как ты держишься? Никак, Йоэль. Теперь, когда ты здесь, — и дышать становится проблемой. — Мы уделаем их всех, — уверенно говорит он вслух и садится рядом на кровать, протягивая Йоэлю банку холодного пива. — Боже, этот шанс — сам факт, что он на нас свалился, Йоэль, это многое значит, это значит дохуя. Это не случайно. Пришло наше время. Мы так долго ждали и мы дождались. Это ясно? Он сам бы себе поверил. Кажется, верит и Йоэль. Так и надо. Они вывезут завтра только вместе, все вместе, но все справляются, и лишь он — он здесь, пришёл, дрожит и смотрит. И слушает, и ждёт. — Ну что ты, — Нико не выдерживает, никто бы не выдержал. Он тоже напряжён до предела. Не выдерживает и гладит его по щеке, силясь заглянуть на самое дно его глаз, и терпит поражение: они бездонны. А то он не знал… насмотрелся. — Верь мне. И Йоэль верит. Удивительно и завораживающе видеть, что твои слова имеют власть над живыми людьми. Нико от души надеется, что и завтра это сработает. На двух сотнях миллионов зрителей. А сейчас — перед ним невозможные глаза единственного, кто имеет значение. Нет, двести миллионов безусловно имеют значение для них обоих. Для них всех. Но сейчас, когда он смотрит на него, в своем номере, на грани завтрашнего безумия, которое взорвёт их жизни — при любом раскладе… сейчас Нико видит только его. И говорит только для него. Касается его кожи. Слышит его дыхание. Он забирает у него банку, открывает и возвращает. Он хочет положить к его ногам мир, но пока хоть это. Йоэль залпом ополовинивает банку, и по его глазам Нико понимает: она не первая сегодня. Он пришёл к нему не сразу. Пытался справиться сам. — Твои таблетки, — тревожится Нико. — Ничего, что ты пьёшь? Нелогично спрашивать, когда предложил ему пива. Но Йоэль не замечает нелепости. — Нико, — он отпивает ещё, нервно вытирая губы рукой. — Мы завтра трахнем мир, или мир трахнет нас. Так ли важна совместимость моих таблеток с алкоголем? Ничего смертельного, я проверял. Нико смотрит на него, чувствуя, что теряет контроль. Как движется его кадык, когда он глотает пиво. Как он прикрывает глаза, запрокидывая голову. — Йоэль… — Что? — он отвечает слишком тихо… слишком хрипло. Слишком внимательно смотрит, застыв с банкой в руках. Слишком, чтобы Нико мог удержаться и не обхватить его за шею, притягивая к себе. Его губы такие неожиданно мягкие и покорные. Нико изо всех сил старается сдержаться и не наброситься сразу; он чувствует — Йоэль позволит ему. Именно сегодня. Он проникает языком в его рот; задыхаясь от восторга, ласкает горячее и неведомое. Йоэль медлит, видимо, охуев, но начинает отвечать, и это лучшее, что Нико мог себе представить. Он лезет дрожащими от нетерпения пальцами ему под футболку, касается гладкой кожи. Йоэль вздрагивает, как от озноба, но безропотно даёт снять её с себя. Нико стягивает свою и, наконец, обнимает его, прижимаясь кожа к коже, гладит ладонями его горячую спину, скользит вверх и зарывается пальцами в его растрёпанные волосы, вдыхает их запах. Йоэль пахнет мечтой. — Я хочу тебя, — выдыхает он откровенно, не в силах больше танцевать вокруг. В целом, это уже было ясно. Йоэль молча прижимается к нему, тяжело дыша; потирается щекой о его волосы. — Я не умею так… — шепчет он, смущаясь, прячет от него лицо. Нико с трудом заставляет себя выпустить его из объятий, приседает у кровати и лезет в сумку, ища нужное. Он не собирается проебать свой шанс. Он так умеет. Йоэль завороженно смотрит, как он надевает презерватив. Нико принимает это за согласие. Мягко разводит его колени в стороны, толкает его в грудь, заставляя лечь. Оглаживает его бёдра, проводит пальцами между ягодиц, очень осторожно нажимает. Йоэль шумно дышит, не пытаясь увернуться. Нико нежно касается его ануса языком, вынуждая вздрогнуть всем телом и слегка отпрянуть. Успокаивает, поглаживая, очень аккуратно и медленно вводит внутрь него палец в лубриканте. Йоэль напрягается и тут же расслабляется, глубоко дыша. — Всё хорошо? — спрашивает он, замирая от страха. Страха быть отвергнутым. Непонятым. — Да-а, — тихо стонет в ответ Йоэль, чуть выгибаясь навстречу. Нико осторожно вводит два пальца, не сводя с него глаз. Хокка жмурится, то хмурясь, то поднимая брови. Его беспокойная мимика творит с ним что-то невероятное. Ему трудно решиться, но он закусывает губу и добавляет третий палец. Йоэль издаёт сдавленный стон, но не пытается отстраниться. Для Нико это откровение и потрясающий жест доверия. Он больше не может ждать. Залезает на кровать, целует его взахлёб. Йоэль божественно отзывчив всем его движениям. — Можно? — всё же спрашивает Нико, и тот кивает торопливо и молча. Повторять ему не нужно. Он устраивается между раскинутых ног — бесконечно длинных, стройных, болезненно недоступных до сегодняшней ночи, и не верит сам себе. Подхватывает его под бедро, приставляет головку к растянутому девственному сфинктеру и осторожно входит, замирая от восторга. Внутри Йоэля тесно и горячо. Его тело трепещет и вздрагивает, доводя Нико до исступления. Он отчаянно старается не спешить, не отпугнуть, не причинить боли. В его руках — редкая, до безумия желанная птица счастья, его счастья. Нико давно это понял, но даже в мечтах не заходил дальше. Он двигается в нём медленно и аккуратно, неистово борясь с желанием вколотить его в матрас. Йоэль протяжно стонет, и эти звуки сводят с ума. Он столько раз представлял себе, как стонет Хокка, слушая его голос на репетициях и концертах, что сейчас не верит ушам. Но его член стоит, а тело никогда не врёт, и Йоэль тянет к нему руку, но Нико опережает и обхватывает его ладонью, стараясь двигаться в ритме с фрикциями. Хокка стонет громче и выгибается. Вид распростертого перед ним желанного тела, разметавшихся волос, закушенная губа — всего этого слишком, Нико вскрикивает и кончает глубоко внутри, содрогаясь всем телом. Йоэль приподнимается и распахивает глаза, глядя на него. Нико чуть не плачет от нахлынувших чувств; ускоряет движения, не сводя с него взгляда и чувствует, как напрягается плоть под его рукой, и горячую сперму на своих пальцах. Он кончил для него, кончил под ним, боже… после этого Нико верит, что завтра шутя свернёт горы. Ради них обоих. *** — Так что, ma chéri? — томно тянет Йоэль. — Voulez-vous coucher avec moi? Он специально выделяет каждое слово, а голос садится до шёпота. Ему нравится смотреть, как загорается огонь в глазах Нико; огонь, который разжигает он и больше никто. — Да, чёрт возьми, — севшим голосом отзывается Нико. Йоэль отступает на шаг, упираясь спиной в ограждение. Спускает с плеч свою блядскую жилетку, наблюдая за его лицом. Откидывается назад, опираясь локтями на ограду. — Я весь твой… — шепчет он, зная, что будет услышан, несмотря на ветер высоты, охлаждающий разгоряченное лицо. Нико издаёт нечленораздельный звук и опускается на колени. Опять будет на фотографиях в грязных штанах, но сейчас абсолютно похуй. Он расстёгивает его ширинку, сдёргивает вниз драные джинсы. — Ma chéri, — повторяет Нико, стаскивая туда же трусы. Касается языком головки, облизывает по кругу, проходится по стволу. Йоэль слегка корчится от бегущих стаями мурашек. Нико берёт его в рот — глубоко, как умеет он один. Йоэль чувствует горячую гладкость его горла и не выдерживает: опускает руку ему на затылок и направляет к себе, подталкивая. Нико дёргает головой, но чуть ускоряется, и Йоэль убирает руку, сжимая в кулак, не выпуская из другой бутылку вина. Нико Моиланен отсасывает ему с видом на Эйфелеву башню — пусть кто-то посмеет сказать, что жизнь не удалась. Йоэль откидывает голову назад, содрогается всем телом и спускает ему в горло, испустив счастливый стон в ночное парижское небо. — Je t'aime, — шепчет Нико ему на ухо, когда дрожащие ноги больше не держат, и они сидят в обнимку, глядя на Париж у своих ног. — Je t'aime, — отвечает он, потираясь щекой о его волосы. И плевать на плохой французский. Завтра их ждёт Мадрид, а послезавтра Барселона, а потом Цюрих и снова Милан, но… Париж им не забыть. — Париж — это праздник, который всегда с тобой, — Йоэль допивает вино и отставляет бутылку. — Он до конца останется с нами, — подхватывает Нико, потягиваясь до хруста костей. — Я цитировал точнее, — хвастается Йоэль, искренне радуясь. — Вообще не знал, что тебе знаком Хэмингуэй, — парирует Нико. — Считаешь меня тупым, это не новость, — фыркает Йоэль. — Но я тоже учился в школе и даже читал… — Никогда, — Нико не даёт ему договорить. У Хэмингуэя есть вечность, а у них — последние часы в Париже. Paris, je t'aime… Je t’aime.