Потеряшка

      На четвертый день тишина стала осязаемой.       Антон лежал на диване в гостиной, уставившись в потолок. Шторы были задернуты, в комнате царил полумрак, только настольная лампа в углу горела желтым — он так и не выключал её с того вечера, когда вернулся от Арсения. Телефон лежал на тумбочке, выключенный. Он даже не смотрел на него.       В квартире было холодно. Центральное отопление работало, но Антон всегда мерз, а сейчас, когда организм не получал топлива, холод проникал под кожу, забирался в кости. Он натянул плед до подбородка, но это не помогало.       Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось.       На кухне было пусто. Холодильник — пара бутылок воды и заплесневевший йогурт, который он купил еще до шоу. Мусорное ведро переполнено, на столе стояла грязная кружка, на плите — кастрюля, в которой несколько дней назад он варил макароны, но так и не доел.       Он знал, что нужно встать. Выкинуть мусор. Помыть посуду. Сходить в магазин. Но тело не слушалось, а разум находился в какой-то вязкой, тягучей пустоте, где даже мысль о движении казалась непосильной.       Он не ел со второго дня. Сначала просто не хотелось. Потом добавилось то, что он слишком хорошо знал по прошлому опыту: после нескольких дней голода желудок сжимается, и чувство голода исчезает. Организм переходит в режим экономии. Раньше это было его оружием — способом контролировать вес, подгонять его под нужные цифры перед соревнованиями. Сейчас это было просто… безразличием.       Он думал о том, что говорил Паше. О том, что это не значит, что ему нужна помощь. Но сейчас, когда он лежал здесь четвертый день, когда силы иссякали, а мысли путались, он начинал сомневаться.       В какой-то момент он провалился в дремоту — не сон, а тяжелое полусознательное состояние, где реальность мешалась с обрывками воспоминаний. Ему казалось, что он снова маленький, в Португалии, ждет родителей, которые не приходят. Потом он переносился в Россию, на лед, где все ждут от него прыжков, а он не может взлететь. Потом он видел Арсения — того, кто сказал ему тогда, что мир не крутится вокруг одного тренера, можно вернуться, но к другому.       В дверь постучали.       Антон не пошевелился. Ему показалось — галлюцинация от голода и усталости. Стук повторился. Громче. Настойчивее. — Антон, ты дома? Я знаю, что ты там. Открой.       Голос Арсения. Антон узнал его, даже сквозь тяжелую пелену в голове. Он хотел крикнуть «уйди», но в горле пересохло, и вместо крика вырвался только слабый хрип.       Тишина за дверью длилась несколько секунд. Потом он услышал, как что-то щелкает в замке. Арсений открыл дверь своим ключом — Антон дал ему запасной совсем недавно, когда они стали достаточно близки, чтобы доверять такие вещи. — Антон? — Арсений вошел в прихожую, и Антон услышал, как он остановился. Наверное, увидел бардак. Немытые ботинки, разбросанную куртку, пыль. — Нет меня, — сказал Антон, удивляясь тому, как слабо звучит его голос.       Арсений появился в дверях. Он был в обычной своей одежде — джинсы, свитер, очки. В руках держал пакет. Оглядел комнату: задернутые шторы, грязная кружка на столе, пустые бутылки из-под воды, мусор, который давно просился на выход. Потом перевел взгляд на Антона. — Четвертый день? — спросил он. — Да, — ответил Антон. Не было смысла врать.       Арсений не стал говорить, что Антон выглядит плохо. Не стал задавать лишних вопросов. Он просто прошел на кухню, поставил пакет на стол, открыл окно — впустить свежий воздух. Антон слышал, как он гремит посудой, выкидывает испорченный йогурт, завязывает мусорный пакет. Потом зашумела вода — Арсений мыл кружку, кастрюлю, тарелки.       Антон лежал и слушал эти звуки. Они казались чужими, почти болезненными для его обострившегося слуха. Но в то же время в них было что-то… успокаивающее. Кто-то заботился. Кто-то приводил в порядок то, что он сам разрушил.       Через десять минут Арсений вернулся. В руках у него была тарелка с супом — из пакета, судя по запаху, грибной. Он поставил тарелку на журнальный столик рядом с диваном, придвинул стул и сел напротив. — Тебе нужно поесть, — сказал он. — Не спорь. — Я не хочу, — ответил Антон. Это было правдой. Желудок словно превратился в камень, и мысль о еде вызывала тошноту. — Я знаю, — спокойно сказал Арсений. — Но тебе нужно. Не для веса. Не для формы. Просто чтобы жить.       Антон посмотрел на него. Арсений не давил, не уговаривал, не пытался его стыдить. Просто сидел рядом, положив руки на колени, и ждал. — Ты не должен был приходить, — сказал Антон. — Должен, — ответил Арсений. — Ты сказал, что у тебя бывают такие периоды. Сказал, что мы не должны пугаться. Я не пугаюсь. Но ты не сказал, что перестанешь есть. — Я не специально, — Антон отвернулся к стене. — Просто… не хочется. — Я знаю, — снова повторил Арсений. — Поэтому я здесь.       Они молчали несколько минут. Арсений не двигался, не доставал телефон, не смотрел на часы. Просто сидел. Потом он встал, сходил на кухню и вернулся с чашкой чая — сладкого, с сахаром. — Выпей хотя бы это, — сказал он. — Твоему организму нужна глюкоза.       Антон сел. Это потребовало усилий — тело казалось чужим, тяжелым, непослушным. Он взял чашку, сделал глоток. Горячий сладкий чай обжег горло, но через секунду тепло начало растекаться по груди, и это было… приятно. — Спасибо, — сказал он. — Было бы за что.       Антон пил чай маленькими глотками, чувствуя, как возвращается в реальность. Арсений сидел рядом, не торопил, не задавал вопросов. Тишина между ними была не пустой, а какой-то… заполненной. Присутствием. — Я не хотел, чтобы вы видели это, — наконец сказал Антон. — Я думал, пройдет быстрее. — Сколько ты уже так сидишь? — спросил Арсений. — Четыре дня. — Без еды? Антон кивнул. — Я пил воду. Иногда чай. Вру, даже ел недавно. — Ты говорил, что проработал это с психологом, — голос Арсения был мягким, без осуждения. — Проработал, — Антон поставил чашку на стол. — Но когда наступает период… когда батарейка садится… я перестаю чувствовать. Себя, свое тело, свои потребности. Это не я выбираю не есть. Это просто… перестает быть важным. — А что важно? — спросил Арсений.       Антон задумался. Важно было не отвечать на сообщения. Важно было лежать и смотреть в потолок. Важно было, чтобы никто не трогал. — Ничего, — честно ответил он. — В такие дни ничего не важно. — А сейчас? — Арсений посмотрел ему в глаза. — Сейчас, когда я здесь? Антон молчал долго. Потом сказал: — Сейчас важно, что ты пришел. И что ты не ебешь мне мозги с вопросами. — Я знаю все ответы на эти вопросы, поэтому не спрашиваю, — сказал Арсений. — Потому что я тоже так мог. Когда мои родители погибли, я неделю не выходил из комнаты. Не ел, не пил, не говорил. Юля нашла меня на седьмой день. Я выглядел хуже, чем ты сейчас.       Антон посмотрел на него с удивлением. Арсений не часто говорил о своём состоянии в тот период. — Я не люблю об этом говорить, — Арсений пожал плечами. — Но сейчас, наверное, стоит. Потому что я тебя понимаю. Я знаю, что это такое — когда мир становится слишком громким и единственный способ выжить — это выключить всё. Но я знаю и другое: одному в этом состоянии оставаться нельзя. — Я не хотел, чтобы вы видели, — повторил Антон. — Я уже видел, — спокойно сказал Арсений. — И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Я не перестал тебя уважать. И я не уйду, пока ты не поешь.       Антон посмотрел на тарелку с супом. Она уже почти остыла. — Я попробую, — сказал он.       Он взял ложку, поднес ко рту. Первый глоток супа показался отвратительным — вкус был слишком ярким, слишком насыщенным для его притупленных рецепторов. Но он заставил себя проглотить. Потом еще один. И еще.       Арсений молчал, только наблюдал. Когда Антон съел половину тарелки, ложка выпала из рук. — Не могу больше, — сказал он. — Хватит, — кивнул Арсений. — Уже хорошо.       Он убрал тарелку, принес еще чая. Антон откинулся на подушки, чувствуя, как тело начинает отогреваться изнутри. — Ты долго здесь будешь? — спросил он. — Сегодня останусь, — сказал Арсений. — Если ты не против. — Не против, — тихо ответил Антон.       Арсений кивнул, сходил в прихожую за своим рюкзаком — он пришел подготовленным, словно знал, что останется. Достал ноутбук, сел в кресло напротив дивана. — Работай, — сказал Антон. — Я не буду мешать. — Я и так работаю, — усмехнулся Арсений. — Проверяю сочинения. У тебя, кстати, новое уже готово? — Нет, — признался Антон. — Я не писал. — Ничего. С тебя спрашивать не буду, понимаю ситуацию. Забей. Если когда нибудь нахлынет вдохновение — напишешь.       Они замолчали. Арсений работал, иногда поглядывая на Антона. Антон лежал, смотрел на лампу, слушал, как клавиши ноутбука тихо постукивают, и чувствовал, как внутри, в этой вязкой пустоте, начинает появляться что-то похожее на покой. — Арсений? — позвал он через полчаса. — М? — Ты поэтому пришел? Потому что боялся, что я сделаю с собой что-то? Арсений оторвался от экрана, посмотрел на него внимательно. — Я пришел, потому что ты сказал, что у тебя бывают такие периоды. И я знаю, что в такие периоды человек не должен быть один. Даже если он думает, что хочет этого. — Я не собирался… — начал Антон. — Я знаю, — перебил Арсений. — Я не об этом. Я о том, что даже просто быть одному слишком долго — это опасно. Не потому, что ты что-то сделаешь. А потому, что можно привыкнуть. К пустоте. К тишине. К тому, что не нужно ни о чем думать. А потом возвращаться становится сложнее. Антон молчал. Он знал это. Знал слишком хорошо. — Я не хочу, чтобы ты привыкал, — сказал Арсений. — Поэтому я здесь.       Ночь прошла спокойно. Арсений работал до полуночи, потом уснул рядом, до этого спросив у хозяина квартиры куда ему можно падать, накрывшись пледом, который Антон отдал ему. Антон лежал на диване, смотрел на лампу и слушал чужое дыхание. Оно было ровным, спокойным. Присутствие другого человека в квартире, которая последние четыре дня была пустой и холодной, меняло всё.       Под утро Антон проснулся от того, что кто-то поправлял на нем одеяло. Арсений, видимо, тоже не спал. — Ты как? — спросил он шепотом. — Живой, — ответил Антон. — Это уже прогресс, — усмехнулся Арсений.       Он сходил на кухню, принес еще чаю. Антон сел, выпил, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. — Ксюша, наверное, волнуется. — Я ей написал. Сказал, что ты в порядке, просто отдыхаешь. — Спасибо. — И Паше написал. И Диме. Чтобы не искали. Антон посмотрел на него с удивлением. — Ты всё продумал. — Я твой классный руководитель, — серьезно сказал Арсений. — И твой друг. Это моя работа — продумывать.       Они сидели в полумраке, пили чай, и Антон чувствовал, как тишина перестает быть тяжелой. Она наполнялась чем-то другим — доверием, спокойствием, теплом. — Арсений, — сказал он. — Спасибо, что пришел. — Я всегда приду, — ответил Арсений. — Запомни это. Что бы ни случилось, что бы ты ни сказал или не сказал, какой бы период у тебя ни начался — я приду. Всегда.       Антон кивнул. Он не знал, что ответить. Слова казались лишними.       Он допил чай, откинулся на подушку. Лампа горела, Арсений сидел в кресле, и в квартире больше не было пусто. — Арсений, — позвал он уже сквозь дремоту. — М? — Ты прав. Одному нельзя. — Знаю, — тихо ответил Арсений. — Поэтому я здесь.       Антон закрыл глаза и почувствовал, как впервые за четыре дня наступает что-то похожее на сон. Настоящий, глубокий, без провалов в пустоту.       А рядом кто-то сидел и проверял сочинения, тихо постукивая по клавишам.       Он проснулся от света. Кто-то раздвинул шторы, и солнце — тусклое, осеннее, но всё же солнце — заливало комнату желтоватым светом. Антон зажмурился, отвернулся к стене, натягивая одеяло на голову. — Не надо, — пробормотал он. — Темноту оставь. — Нет, — голос Арсения был спокойным, но твердым. — Тебе нужен свет. Организму нужен витамин D, а ты уже четыре дня сидишь в берлоге. — Три с половиной, — поправил Антон, не открывая глаз. — Четыре, — возразил Арсений. — Ты перестал есть во второй половине дня в воскресенье. Сейчас четверг. Четыре дня. Антон помолчал. Арсений считал. Значит, следил. Значит, волновался уже тогда, когда Антон только выключил телефон. — Ты мог прийти раньше, — сказал он. — Мог, — согласился Арсений. — Но ты сказал, что тебе нужно побыть одному. Я пытался уважать твои границы. Четыре дня — это максимум, на который я способен. — А если бы я не открыл? — У меня есть ключ, — напомнил Арсений. Антон усмехнулся, несмотря на тяжесть в теле. Усмехнулся — и почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Маленькая трещина в ледяной корке, которая сковала его за эти дни. — Вставай, — сказал Арсений. — Я сварю супчика. — Не хочу. — Не вопрос. Я сварю, ты посмотришь на него. А потом, может быть, захочешь.       Антон слышал, как Арсений ушел на кухню. Зашумела вода, загремела посуда — он что-то мыл, доставал кастрюли, открывал холодильник. Антон знал, что в холодильнике пусто. Но Арсений, видимо, принес продукты — вчерашний пакет, о котором Антон совсем забыл.       Он лежал, слушал эти звуки, и постепенно в голове прояснялось. Четыре дня. Он просидел в этой квартире четыре дня, почти не вставая, не открывая окна, не отвечая на сообщения. Ксюша. Дима. Паша. Стас. Серёжа. Юля. Они все, наверное, волновались. А он просто исчез.       Тело болело. Мышцы, которые привыкли к нагрузкам, к прыжкам, к многочасовым тренировкам, сейчас были слабыми, как у новорожденного. Он попробовал сжать руку в кулак — пальцы слушались, но в них не было силы.       Антон сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Он подождал, пока всё встанет на место, и осторожно опустил ноги на пол.       В комнате было светло — Арсений раздвинул шторы до конца. Антон посмотрел на окно. За ним было серое небо, мокрый асфальт, деревья, с которых облетала листва. Обычный осенний день. Ничего особенного. Но почему-то смотреть на это было… не больно. Не так больно, как четыре дня назад. — Иди сюда, — позвал Арсений с кухни. — Я стол накрыл.       Антон встал. Ноги дрожали, но он заставил себя сделать шаг. Потом второй. Коридор показался бесконечно длинным, но он прошёл его, держась за стену.       Кухня преобразилась. Арсений выкинул весь мусор, вымыл раковину, протёр стол. На плите стояла кастрюля с супом. Простеньким, быстрым, но от того не менее вкусным. Рядом — тарелка с нарезанными фруктами и стакан воды. — Садись, — сказал Арсений, указывая на стул. Антон сел. Руки дрожали, когда он взял ложку. — Я не смогу много, — предупредил он. — Не надо много, — Арсений сел напротив, налил себе чай. — Надо начать. Антон поднёс ложку ко рту. Суп обжигал рот, горло, но это чувство было приятным. Он съел половину и отставил тарелку. — Всё. — Хорошо, — кивнул Арсений. — Через час ещё. — Ты будешь стоять надо мной с секундомером? — Если понадобится.       Антон посмотрел на него. Арсений выглядел уставшим — под глазами залегли тени, очки сидели криво, волосы были взъерошены. Наверное, он плохо спал на чужом месте. — Ты спал? — спросил Антон. — Нормально, — уклончиво ответил Арсений. — Врёшь, я же вижу. — Немного, — признался тот. — Но я спал. Не переживай. — Я не переживаю, — сказал Антон. — Я… — он замолчал, подбирая слова. — Я думаю, что должен извиниться. — За что? — За то, что выключился. За то, что не отвечал. За то, что ты теперь сидишь здесь и тратишь на меня своё время. Арсений отставил чашку и посмотрел на него внимательно. — Антон, — сказал он. — Ты ничего мне не должен. Я здесь, потому что хочу быть. Потому что я сам так решил. Не из чувства долга, не из жалости. А потому что ты мой друг. Потому что я помню, как это — сидеть одному в темноте и ждать, пока кто-то придёт. И я не хочу, чтобы ты ждал.       Антон опустил глаза. В горле встал ком. — Ты не должен был проходить через это, — сказал он. — Никто не должен, — ответил Арсений. — Но мы оба прошли. И мы оба здесь. И это уже победа.       Они сидели на кухне, пили чай, и Антон чувствовал, как тишина становится другой — не тяжёлой, не давящей, а какой-то… тёплой. Привычной. Как в тот вечер у Арсения, когда они ели пиццу и обсуждали его сочинение про Онегина. — Я хочу принять душ, — сказал Антон. — И переодеться. — Хорошая идея, — кивнул Арсений. — Иди. Я пока уберу здесь. Антон встал, но на полпути к ванной остановился. — Арсений? — М? — Ты останешься? Ещё на сегодня? — Останусь, — ответил Арсений. — Я сказал, что уйду, только когда ты поешь нормально. А пол тарелки супа это не то, что я имел ввиду.       Антон усмехнулся. На этот раз усмешка получилась более живой.       Душ помог. Горячая вода смыла с тела липкую тяжесть, вернула ощущение реальности. Антон стоял под струями, смотрел, как вода стекает по рукам, и думал о том, что это, наверное, самый длинный период без тренировок в его жизни. Даже когда он пропустил сезон из-за РПП, он всё равно ходил на лёд. Не мог не ходить. А сейчас — четыре дня в квартире, без движения, без еды, без солнца.       Он вышел из ванной, надел чистые джинсы и свитер, который нашёл в шкафу. Волосы ещё были мокрыми, но сил сушить их феном не было.       Арсений сидел на кухне с ноутбуком. На столе появилась новая тарелка — бульон, судя по цвету, куриный. — Это уже перебор, — сказал Антон, садясь. — Это минимум, — ответил Арсений, не отрываясь от экрана. — Пей.       Антон взял кружку с бульоном. Горячая жидкость обожгла губы, но он сделал глоток. Потом ещё один. Вкус был слабым, но тёплым, и это было приятно. — Ты проверяешь сочинения? — спросил он. — Да. Твои одноклассники пишут про «Войну и мир». Спойлер: никто не понял Толстого. — А ты понял? — спросил Антон. — Я учитель, я обязан, — усмехнулся Арсений. — Но если честно, я перечитываю «Войну и мир» каждый год и каждый раз нахожу что-то новое. — Я читал, — сказал Антон. — В оригинале. Арсений поднял на него удивлённый взгляд. — В каком смысле — в оригинале? — Толстой писал по-русски, — Антон пожал плечами. — Для меня это не родной язык, но я читал в оригинале. Сначала было сложно, потом привык. — И как впечатления? — Тяжело, — признался Антон. — Но красиво. Особенно про дубы. — Про дубы? — Арсений отложил ноутбук. — Ты про сцену, где князь Андрей видит старый дуб, а потом цветущий? — Да, — Антон кивнул. — Я подумал тогда… что это похоже на меня. Когда я переехал в Россию, я был как тот старый дуб. Ничего не понимал, не знал языка, не мог ни с кем говорить. А потом… — он замолчал. — А потом? — мягко спросил Арсений. — А потом я выучил язык. Нашёл друзей. Начал кататься. И, наверное, тоже зацвёл. Как тот дуб. Арсений смотрел на него с выражением, которое Антон не мог прочитать. Что-то тёплое, немного удивлённое и очень личное. — Ты никогда об этом не рассказывал, — сказал Арсений. — Не было повода, — ответил Антон. — А сейчас? — А сейчас… — Антон сделал ещё глоток бульона. — Сейчас я сижу на кухне, не мытый четыре дня, ем бульон и разговариваю с учителем литературы о Толстом. Наверное, это повод.       Арсений рассмеялся. Антон улыбнулся в ответ. — Ты знаешь, — сказал Арсений, — я думаю, что Толстой бы одобрил такой повод. — Ты думаешь? — спросил Антон. — Уверен. Он любил, когда люди разговаривают о важном. Даже если разговор происходит на неубранной кухне.       Антон огляделся. Арсений, конечно, привёл всё в порядок, но кухня всё равно выглядела уныло — пустой холодильник, одинокий фикус на подоконнике, который он забыл полить. — Мне нужно будет купить продукты, — сказал он. — И полить цветок. — Всё успеется, — ответил Арсений. — Сначала восстановишь силы. Потом — всё остальное.

***

День тянулся медленно. Антон перебрался в гостиную, лёг на диван, накрылся пледом. Арсений принёс ноутбук и работал рядом, иногда поглядывая на него. В какой-то момент Антон спросил: — А Юля не волнуется, что ты у меня? — Я ей сказал, — ответил Арсений. — Она поняла. Сказала, чтобы я оставался столько, сколько нужно. — Она хорошая, — сказал Антон. — Лучшая, — согласился Арсений. Антон помолчал, потом спросил то, что давно хотел: — А ты? Ты как после… ну, после того, что случилось с твоими родителями? Ты сказал, что Юля нашла тебя на седьмой день. А потом что было?       Арсений отложил ноутбук. Он снял очки, протёр их и снова надел — жест, который Антон уже знал как признак того, что Арсений собирается говорить о чём-то серьёзном. — Потом я долго не мог прийти в себя, — сказал он. — Юля вытащила меня. Заставила есть, заставила выходить на улицу, заставила жить дальше. Я злился на неё сначала. Думал, что она не понимает, что мне нужно просто побыть одному. А потом понял, что если бы я остался один, я бы… — он замолчал. — Я бы не вышел из той комнаты. — А как ты понял, что нужно выходить? — спросил Антон. — Я понял, что не хочу, чтобы Юля проходила через это одна. Она была рядом со мной, она помогала, она плакала, когда думала, что я не вижу. И я подумал: если я не выйду, она останется одна. А я не хотел, чтобы она была одна.       Антон кивнул. Он понимал это. Очень хорошо понимал. — Ты поэтому пришёл? — спросил он. — Потому что не хотел, чтобы я был один? — Да, — просто ответил Арсений. — Но не только. Я пришёл ещё и потому, что знаю: ты бы сделал то же самое для меня. Если бы понадобилось. — Сделал бы, — сказал Антон, не колеблясь. — Вот видишь, — Арсений улыбнулся. — Это и есть дружба. Не когда всё хорошо. А когда тяжело.

***

      К вечеру Антон съел ещё немного бульона и половинку банана. Арсений не давил, просто ставил еду перед ним и ждал. И Антон ел. Не потому, что хотел, а потому, что Арсений был рядом. Потому что не хотел его подводить. — Я, наверное, завтра начну уже всем отвечать, пора наверное, — сказал он, когда они снова сидели на кухне и пили чай. — Если будешь готов, — кивнул Арсений. — Ксюше напишу. Скажу, что всё в порядке. — Она будет рада. — А ты? Ты будешь рад, когда я вернусь в школу? Арсений посмотрел на него с иронией. — Ты хочешь услышать, что я скучал по твоим анализам дуэлей? — Нет, — усмехнулся Антон. — Я хочу услышать, что ты не злишься. — Я не злюсь, — серьёзно сказал Арсений. — Я волновался. Но не злился. Ты предупредил, что такое бывает. Я не имею права злиться на то, о чём ты меня предупредил. — Ты единственный, кто не злится, — тихо сказал Антон. — Паша тоже не злится, — возразил Арсений. — И Юля. И Серёжа со Стасом. И Дима. И Ксюша. Никто не злится. Они волнуются. Но не злятся. — Откуда ты знаешь? — Потому что я с ними говорил. Они ждут, когда ты вернёшься. Антон опустил голову. В глазах защипало, но он сдержался. Не сейчас. Не здесь. — Спасибо, — сказал он. — Прекрати за все благодарить, — ответил Арсений.

***

      Ночью Антон проснулся от того, что в комнате было слишком темно. Лампа погасла — перегорела лампочка, или он случайно выключил её во сне. Он лежал, смотрел в черноту, и сердце начинало биться чаще. Темнота была везде, она давила, сжимала, забирала воздух.       Он хотел позвать Арсения, но не мог выдавить ни звука. Просто лежал, сжавшись в комок, и пытался дышать. — Антон? — голос Арсения раздался совсем рядом. — Ты чего не спишь? — Лампу… — выдохнул Антон. — Свет… Арсений что-то сделал — включил телефон, и тусклый свет экрана разогнал темноту. — Лампочка перегорела, — сказал он, осматривая светильник. — Сейчас поищу другую. — Не надо, — Антон схватил его за руку. — надо учиться спать без света. — Я тоже боялся, — сказал Арсений. — После того как родители погибли. Я не мог спать без света несколько лет. — И сейчас? — спросил Антон. — И сейчас иногда боюсь, — признался Арсений. — Но теперь я не один. И это помогает.       Они сидели в полумраке — свет от телефона давал достаточно, чтобы комната не казалась бездонной. Антон постепенно успокаивался, дыхание выравнивалось. — Останься здесь, — попросил он. — На сегодня. — Я и так здесь, — ответил Арсений. — Ложись. Я все равно рядом.       Антон лёг, натянул одеяло. Арсений отодвинулся, чтобы не мешать, но остался на краю дивана, прислонившись спиной к спинке. Свет телефона горел, отбрасывая тени на стены. — Арсений, — позвал Антон. — М? — Ты прав. Когда кто-то есть рядом — это помогает. — Я знаю, — тихо ответил Арсений.       Антон закрыл глаза. Телефонный свет пробивался сквозь веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый. Рядом кто-то был. Дышал. Думал. Оставался.       Начинаются важные будни. Процесс эмансипации уже был закончен. Все, что принадлежало родителям, в том числе и бизнес, теперь принадлежит ему.