bloody

      Кровь на самом дне белоснежной ванны.       Начиная с багряного, перетекая в бордовый и заканчивая совсем чёрным, она медленно, очень медленно ползёт по белому, аптечно-белому к сливному отверстию. Как клубничный сироп. Как эдакий плоский, раздавленный чьим-то тяжёлым, черепо-пробивающим каблуком червь, почти дохлый, но все равно цепляющийся за жалкую жизнь.       Бетти пристально следит за растекающейся лужей, вокруг все такое белое, аптечно-белое, белые стены, белый потолок, белый пол, белая ванна, белые носки. Пахнет кровью и лекарствами. Терпко.       Бетти мажет взглядом по бортику ванной, с трудом перемещая его на собственные ноги в белых носках и карминовых бархатных туфлях. Белые. Носки должны быть белые, но буро-алые черви ползут и по ним тоже, медленно, очень медленно. Тошно.        Бетти проводит рукой по красному сарафану, ткань мягкая, тёплая, как не остывший труп, Бетти отнимает ладонь от груди и всматривается, чуть щурясь, и она красная, тоже, черт возьми, красная. Бетти недовольно поджимает тонкие губы, тёмные-вишневые глаза нестерпимо щиплет, она отводит руку в сторону, чтобы не запачкать белую водолазку под сарафаном.         Белая-белая комната вокруг привычно гудит, если присмотреться — можно увидеть стыки стен и пола, но Бетти не присматривается, поэтому белое вокруг создаёт ощущение слепящей бесконечности, гребанный космос.        Здесь слишком мало вещей. Просторно.       Белая небольшая тумбочка в правом углу, на ней кирпичами лежат друг на друге древние фолианты, если дотронуться до толстых, выпуклых корешков, то на пальцах останется столетняя пыль, бумага шершавая и легко горит. Там точно напечатаны строки Шекспира, Чосера, Байрона, но Бетти не проверяла — кухонный нож, воткнутый в самую верхнюю книгу вошёл прочно, не выдернуть.       В левом углу телевизор, раньше там были помехи, потом новости, вечные новости: смазанные силуэты людей в чёрных костюмах-тройках и накрахмаленных воротниках, монотонно бубнящий голос, стопка разлинованных в клетку бумаг. Белый шум лез в уши и в рот, как языковая мокрица в пасть несчастным рыбкам в океане, зазеваешься и лишишься языка, будешь говорить и жрать то, что прикажут, а потом станешь ненужной и сдохнешь, довольно несчастливой конец для сказки про рыбок, поэтому Бетти переключила программу, теперь там бесконечной, но красочной карнавальной каруселью крутится раз за разом don’t hug me I’m scared, расшатывая нервы.        (Не) детское шоу.       Правда, картина желтого человечка, пожирающего внутренности игрушечной и живой зелёной утки мало чем отличается от звенящего марша, столбцов цифр и тонких чёрных букв на резво бегущей строке.        Бетти опускается на колени, оперевшись локтями о бортик ванны, схаркивая новую порцию крови. (Но в начале дёргается, потому что холодно.)       Вниз из рта скользит выпавший зуб, падая в кровавую лужу. Бетти тянется языком к образовавшейся лунке, больно, и слишком ярко чувствуется металлический вкус, только вот ничего не поделаешь. 

(but eventually everyone runs out of time.)

 

      Зуб по-соседству тоже начинает шататься и непременно выпадет, и упадёт.       Бетти начинает задумываться о том, как это страшно на самом деле — выплевывать собственные зубы, совершено не так, как в детстве, хорошо, что тогда она этого не осознавала.        Зуб шатается. Вперёд-назад, вперёд-назад. Ещё немного — и последует вниз за собратом.        Бетти страшно. До безумия и проклятий в крови.        Бетти думает, что если разрезать медицинским скальпелем собственное горло, то все чёрное, склизкое, ледяное, и, опять же, чёрное, как мазут или нефть, выльется наружу, как вода из прорванного потолка, когда квартиру сверху затопили, и тогда комната погрузиться во тьму, разве что экран телевизора спасёт тусклым освежением, да и то вряд ли.       По подбородку стекает вниз и капает. Кап-кап-кап.       Вдох-выдох. Пахнет лекарствами. Кровь на языке. Бетти разрушается, как все вокруг.       Бетти, не моргая, смотрит вниз. Ей очень страшно, но неизменно — весело.