Не отпускай

Сергей резко подпрыгнул на кровати, за окном ещё было темно. Не успев отдышаться и прийти в себя, потянулся за бутылкой с высокоградусной жидкостью. Да, только утро, очень раннее утро, а мужчина уже пьет. Только желание забыть свой кошмар было куда сильнее. Плевать на разбросанные бутылке по квартире, вонь сигарет, которую уже не замечает, почти все свои деньги на них и тратит. Его друзья, особенно Мариенгоф, пытались первое время привести в норму пьяницу, но у них не получалось. Сергей бы сам хотел жить нормальной жизнью, снова взять перо, листок бумаги, его любимую лампу или свечку, тут не столь важно, забыть о пьянстве, вечных гулянках, не зря же его называют бабником. По Москве даже ходят слухи, что Есенин спит не только с девушками, но и с парнями, но это вздор. Никогда бы в жизни мужчина не был геем. Его золотые кудри, красивая улыбка, бойкий нрав, харизма привлекала многих и конечно же этим он пользовался, как же без этого? А ещё раньше привлекали людей его голубые сияющие глаза, в которых видели жизнь, красоту русского человека, ту Родину, которую так восхваляет в своих стихах. Но даже этот огонёк у него пропал, а остальные всё равно в него влюбляются, никого не интересует его внутренний мир. Сейчас Сергей пуст, абсолютно пуст, его желание жить исчезло уже давно или недавно, даже этого не может определить, только каждую ночь приходит Он, Чёрный человек. Каждую ночь стоит рядом с его кроватью и смотрит на него, иногда садится или бродит по комнате, заглядывая в его наброски так и не реализовавшихся стихов. Не видя глаз, Есенин всё равно чувствует на себе пристальный, даже пронзающий душу взгляд, от которого останавливается дыхание, сердце стучит бешенным ритмом, а тело отказывается слушаться, не давая мужчине пошевелится, отвернуться, не видеть этот сон, спастись. Каждый раз одно и тоже. Лишь сильное алкогольное опьянение или ночи с девушками давали относительный покой, и тот был очень и очень шатким. Есенин бросил очередной взгляд на шкаф, на дне которого покоится верёвка и мыло, ждущие своего часа. Глоток обжигающей жидкости горло и ещё. Мало. Очень и очень мало. Даже не заметил как наступило утро, просидев всю оставшуюся ночь на кухне, если бы не стук в дверь, то не заметил бы времени. 12 часов дня. Мужчина пытался игнорировать, уже предполагая кто стоит на пороге его квартиры, но настойчивый стук уже начал надоедать. Гость не собирался уходить. Есенин очередной раз посмотрел на трубу парового отопления и пошёл открывать дверь, отложив своё желание на потом. — Серёжа, неужели ты живой, о тебе уже месяц ничего не слышно, — хозяин квартиры слабо улыбнулся, а друг беспардонно прошёл внутрь. — Что тебе нужно, Анатолий? — голос имажиниста ужасно уставший, от него несло перегаром. — Давно не появлялся на литературных вечерах, футуристы совершенно зазнались, особенно этот Маяковский. — Его писульки совершенно ничего не значат, в них даже нет рифмы, ужасные стихи, — поморщился Сергей, а Мариенгоф был довольным от услышанного. — А ты всё пьешь? — постарался заглянуть через плечо Есенина, только тот лишь выставил того за дверь. — У меня много дел, — и перед носом Анатолия Сергей захлопнул свою дверь. Мысли о Маяковском снова появились в голове, но желудок писателя предательски заурчал, напоминая хозяину о потребности пищи. Есенин не был уверен в наличии еды в его доме, поэтому придётся выходить на улицу. Прежде чем пойти в какой нибудь забегаловку, скорее всего в любимую, где у него уже имеется долг, нужно привести внешний вид в порядок, чтобы другие люди не подумали, что перед ними ходячий труп. Погода оставляла желать лучшего, уже наступила осень, а денег не было, написанные стихи не печатали издательства, новые никак не появлялись на листах. Жизнь медленно рушилась, уже каждому другу он должен, а то что одолжил тратил всё также на медленное убийство себя. *** Мужчина сильнее укутывался в своё пальто, сильный ветер пробирал до самых костей. Похоже даже погода была против поэта. Быстрым шагом добрался до своего любимого кабака, где подавали не такую уж и плохую еду, а самое главное официантка не брала с него денег, записывая все новый и новый долг. Мужчина вошёл в здание, о чем сообщили колокольчик у двери. Девушка за стойкой мило улыбнулась, осматривая посетителя. Есенин сел на против девушки, та налила ему рюмку водки. — Вам как всегда? — только после этих слов Есенин поднял взгляд на брюнетку, выпивая залпом алкоголь. — Нет, мне бы поесть, Татьяна, — Сергей постарался как можно обворожительнее улыбнуться, включая всё своё обаяние. — Снова в долг? — Я обязательно отдам! — Таня лишь кивнула и ушла на кухню, её доброе сердце не могло оставить поэта в беде. Уже минут через пятнадцать перед писателем стояла тарелка с едой, выглядела вполне съедобно, но было плевать, главное поесть. Но даже такое спокойствие нарушил колокольчик двери, сообщивший о новом посетителе, Есенин кинул на него взляд и замер, а после сразу отвернулся, показывая своим видом незаинтересованность. — Есенин, видимо невоспитанность - главная черта имажинистов? — окликнул низким голосом Владимир знакомого, а тот лишь фыркнул, стараясь подальше отодвинуть от севшего рядом Маяковского. — Нам с тобой не о чем разговаривать, — выплюнул эти слова Есенин и отбросил вилку в сторону, — даже аппетит пропал. — Вызываю тебя на литературную дуэль, — спокойно сказал Маяковский, смотря на своего конкурента тяжёлым взглядом, — или ты испугался балалаечник? — Я отказываюсь и ничего я не испугался, — Сергей резко вскочил из-за стола и направился к выходу. — Как трусливо сбегаешь, в твоём духе, — но Есенин даже не услышал усмешки, которую так ждал, ему было неприятно от этих слов, он же не трус, просто… — У меня есть дела поважнее, — имажинист взглянул на внушительную фигуру футуриста, понимая, что тот чем то напоминает скалу, такой же холодный, неподступный. — Снова пить, Серёжа? Так и спиться можно, если не уже, даже бездарных стишков больше не слышно, — вслед за закрывающейся дверь бросил поэт. Есенин считал до десяти, чтобы прийти в себя. Были крайне неприятно слышать слова от бесчувственной глыбы. Какое вообще дело Владимиру до деревенского поэта. Для Маяковского наоборот будет лучше без жалкого, ничтожного поэта, который очередной раз идёт к бутылке. А залезть в петлю всё больше и больше хотелось. Руки окоченели от холода, тяжело двигать пальцами, а пальто так и не спасает. У мужчины появилось чувство скорого заболевания ангиной в лучшем случае, в худшем воспалением лёгких. За этими мыслями писатель не заметил как добрался до собственной квартиры. Повесив своё пальто, первым делом пошёл на кухню, доставая уже открытую бутылку с нарисованными русскими берёзками, единственное, что напоминает о его прошлом, где Есенин светлый, милый парень, немного вспыльчивый, но очень обоятельный и общительный. Любимец женщин. А сейчас хлестает водку как воду, периодически смотря на шкаф. — Я всё равно никому не нужен. Очередная навязчивая мысль, от которой хочется повесится, уйти из этого ада в другой. Да и всё равно единственный, от кого хочется внимания и признания, поддержки и компании ненавидит его. Считает бездарным, полным нулём. Никем. Холодные взгляды, едкие комментарии, взгляд полный презрения. Только это и получает Есенин. За этими мыслями проходит оставшийся день. Сергей даже не замечает как засыпает на кухонном столе с рюмкой в руках. Мужчина открывает глаза в полной темноте, похоже лампочка всё же перегорела, малым источником света в кухне являются уличные фонари, что освещают тротуар, а заодно отбрасывают свет в окна. В этом полумраке Есенин разглядывает тень. Чёрный человек. Снова пришёл. Хотелось кричать, закрыть глаза, делая вид, что его нет перед ним, умолять уйти и не возвращаться. Но он всё также стоит в углу кухни, не видя его лица, Сергей уверен, тот ухмыляется, возможно его губы искажены в оскале. Попытка встать с табуретки не увенчалась успехом, а дыхание никак не хотело приходить в норму. Казалось поэт сейчас умрёт от сердечного приступа, но нет, они всё также смотрели друг на друга. Пока Чёрный человек не пошёл к шкафу и не стал показывать на его низ. Туда, где лежит верёвка. В глубине души Есенин хочет жить, не знает зачем, но хочет, а сердце шепчет, так лучше будет всем. На ватных ногах деревенский, простой поэт всё же встаёт и идёт к шкафу, моля чтобы его спасли, не дали совершить то, что он задумал. А Чёрный человек стоял, ждал, пока Есенин завяжет петлю и накинет её на трубу парового отопления. — Я не хочу умирать, — тихо прошептал в темноту, вставая на стул, только его галлюцинация ничего так и не ответила. Сергей смотрел в окно, как в небе горят звезды, для кого то сияя. Может кто-то в них видит своё счастье или надежду. А он видит лишь отчаяние, он также как и эти звезды, вроде среди людей, но очень одинок. Также как и Луна, которая так нуждается в Солнце, иначе не сможет ночью являться к людям, даря свой лик. Останется в тени, полностью заморозившись. Только у Есенина нет его солнца, никто не согреет, никто не спасёт. А желанный человек ни за что не зайдёт к нему и не попытается остановить. Его взгляд снова уходит к Чёрному человеку. — Ты этого хотел? — но как и в прошлый раз ответа так и не услышал. Есенин горько усмехнулся, похоже всё же пришёл его час. Под взором ночного гостя умереть. Разве этого желал? Нет, но слабость, отчаяние сделали своё дело и теперь Есенин просто раздавлен, а душа давно мертва. Ему страшно. Очень очень страшно. Только руки делают всё сами, сами накидывают петлю, сами утягивают. Перед глазами пронеслась вся жизнь. Его родная деревенька, бескрайние, просторные поля, стройные берёзы. Любимая малая родина, что так восхвалял в своих стихах. Переезд в большой город, женщины, алкоголь, пасмурность, сырость, холод. Всё, что окружало его сейчас. И всё же готов решится на этот безрассудный, отчаянный поступок. Только в дверь неистово стучали. Чёрный человек всё равно стоял и ждал, Есенин пытался игнорировать, но стуки не стихали. — Я не открою, — шептал Есенин, желая броситься к двери, ради своего спасение, но всё также стоял на табуретке с петлёй, а по щеке скатывалась горькая слеза. Но послышался скрип двери и топот ног, уже в проеме стоял тот, кого Сергей мечтал увидеть, на лице появился мягкая, прощальная улыбка. — Владимир, твои стихи ужасны, но они мне нравятся, — тихо прошептал балалаечник, смотря в угол кухни, где ждал Чёрный человек. — Тогда не смей умирать, — имажинист хотел выбить из-под ног табуретку, но Маяковский опередил и схватил Есенина, доставая того из петли, благо рост позволял. Сергей не скрывая своего сожаления заплакал, прижимаясь к своему спасителю, не понимая почему его спасли, почему сейчас не отталкивают, а лишь гладят по его светлым и кудрявым волосам. — Зачем? — вымолвил мужчина с голубыми, прекрасными глазами, ударяя по плечу своего противника, а тот лишь вытер слез с чужих щёк. — Я давно видел, как твой огонь угас, не знал способа тебе помочь, — начал спокойно говорить Владимир, хотя внутри всё ещё не мог успокоится, ведь мог потерять своего балалаечника. — Поэтому вечно говорил про мои стихи гадости? Задевал меня? — Есенин просто хотел понять, — не стоило тебе мешать мне, было бы для всех лучше, если бы я умер. — Почему? — Владимир заглянул в глаза, видя через них опустошенную душу поэта, те страхи, что пытался так скрыть. Сергей пытался избежать такого взгляда, но не мог, хотел соврать, мол всё хорошо, но разве ему поверят? Захотелось поделится своей историей. — Чёрный человек. — Его больше нет, — прошептал Владимир, Есенин заглянул за плечо, и правда, они одни. — Только ты уйдёшь, а он вернётся, я больше не могу, я не хочу продолжать существовать. Я дам ему то, чего он хочет. — А может он плод твоих секретов и терзаний? — Есенин забыл как дышать, пытаясь спрятать взгляд, сейчас он не понимал, где его та дерзость, которой славится, его гордость, будто никогда и не было, может лишь прятать свой взгляд, сейчас он себя считает крайне жалким. — Уходи, — холодно приказал Есенин, стараясь отстраниться от гостя, но тот не сдвинулся ни на шаг, — ты слышал, что я сказал? — Значит я попал? — Тебя это не касается, — Сергей собирался уйти из кухни, не желая продолжать разговор, его секрет был слишком личным, и тем более не для Маяковского. — Я хочу тебе помочь, — процедил сквозь зубы футурист, хватая мужчину за локоть. — Я же балалаечник, бездарность, кому я нужен? — уже начал истерить Есенин, не боясь разбудить соседей, какая вообще разница? — Мне нужен, слышишь? — Есенин мотал головой, отдергивая свой локоть. — Не говори глупостей, просто уходи, — Сергей отвернулся, не желая показывать своих красных глаз, и неожиданно его обняли со спины, — мне итак больно, почему ты делаешь больнее? — Ты мне нравишься, твои стихи ужасны, но в тебе я вижу свет и хочу снова его зажечь, — шепчет Маяковский. — Ты же просто шутишь? Да? — нервно усмехнулся Есенин, уже думая, что он спит, или в психушке, или спился, или что угодно кроме реальности. — Я не шучу, моё сердце чуяло, что я должен сегодня ночью к тебе прийти и оно не было право. Я не знаю, что со мной было бы потеряй тебя. Возможно, ты сейчас оттолкнешь, скажешь, что я спятил, но так всё равно готов поставить на всё, лишь бы спасти твою душу. Есенин обернулся, сказать что-то было превыше его возможностей. Он даже не мечтал услышать такие слова. Мечтал просто стать друзьями. И то считая это невозможным. А сейчас перед ним настоящий Маяковский и говорит такие слова. И Сергей принял для себя решение, признаться, всё равно всегда успеет умереть, а может будет хоть раз счастлив? — Маяковский, мой секрет, чувства к тебе. Владимир приподнял за подбородок голову поэта, наклонился к нему и нежно поцеловал, вкладывая все свои переживания, смятения, веру в лучшее, забирая отчаяние, мысли о суициде, страх. Главное — существование Чёрного человека. Оторвавшись от сухих, но столь любимых губ, Есенин незамедлительно направился к себе в комнату, споткнувшись об бутылку. Маяковский молча направился за ним, слова сейчас лишние. Сергей зажёг лампу, взял перо и чистый лист бумаги. И вот уже вырисовывается первая строчка нового стиха, в которым расскажет о своём прошлом и забудет, чтобы жить счастливо в будущем с человеком, который молча ждёт его на кровати: Друг мой, друг мой.