Шаурма, шпагат и Байрон

***

      За окном царит чернота, когда на прикроватной тумбе звенит телефон с будильником. В воздух медленно всплывает длинная рука, она движется к телефону, чтобы его отключить, указательным пальцем аккуратно проводит по экрану и трели соловья смолкают. Из-под толстого одеяла вылезает сначала левая нога, потом правая, затем и само худощавое тело с головой. Рядом лежит другое тело, полностью раскрытое и на животе, немного похрапывающее. — Не прикидывайся, тебе тоже к первой, — говорит несколько строгий женский голос в темноте комнаты. Тело всё ещё храпит, тогда девушка пихает его в бок с силой и в итоге оно грохается на пол, — Проснулся? — Чё происходит, — сонно лепечет тело, зевая и потягиваясь на полу, — землетрясение? — Вставай давай, Иккинг, нам к первой паре вообще-то ехать. — Кому ехать, а кому идти, Астрид, — парень кое-как встаёт с пола, глядит в сторону окна, словно пытаясь найти глазами подругу. — Если успеешь, я тебя подвезу, — женский голос заметно мягчеет. — Вряд ли, — усмехается Иккинг, — езжай без меня, мами, я сегодня улитка.       В итоге Астрид всё равно взяла Иккинга с собой, несмотря на то что он как мог оттягивал свой выход из «дома». Ему хотелось проветриться, проснуться, в итоге же он сидит на переднем сидении и сопит, запрокинув голову назад. Астрид, сидящая за рулём, смирилась. Понедельник — день тяжёлый, в особенности для Иккинга.

***

      Педагогический институт Капелании имеет несколько факультетов: физико-математический, химико-биологический, филологический, факультет физкультуры и спорта (ФК), а также психолого-педагогический. Самым крупным из всех является филологический: под него построили отдельный корпус «в самом центре мира, чтобы завидно всем было». Недавно в него включили факультет физкультуры и спорта, что впоследствии положительно отразилось на некоторых личностях.       Иккинг учится на преподавателя истории. Его группа считается самой многочисленной на факультете — тридцать человек, из которых всего шесть девушек, правда уже давно занятых в плане отношений. С такими же историками, как они сами…       Большинство историков живёт в общежитии, кишащем всякой дрянью: тараканами, иностранными студентами, злостными курильщиками и буянами. Иккинг не исключение. Правда, живя на седьмом этаже, давно зарекомендовавшим себя как «оплот Рая среди Ада», он не сталкивался с вышеуказанным бестиарием у себя. Но когда спускался ниже или поднимался выше, то да, все красоты на лицо…       Перед началом третьего курса Стоик дал сыну денег на ремонт в его общажной комнате. Товарищ по углу Мартин был лишь рад этой новости, с удовольствием помогал Иккингу, выбирал с ним обои, плинтуса и проч. Управились за дня четыре, прямо перед самым сентябрём. Как вдруг их на следующий же день затопили соседи сверху, у которых прорвало воду из-за сломанного крана.       В итоге расстроенного и убитого горем Иккинга забрала в своё съёмное гнёздышко Астрид — студентка факультета физкультуры и спорта.

***

      На первом курсе общепредметные лекции проходят у всего потока на территории филологического факультета. Первокурсники с ФК, ещё плохо друг с другом знакомые, сели все вместе где-то в самом конце рядов, чтобы как раз познакомиться. Параллельно им сидела огромная шумная толпа историков. На перемене их перекричать было просто невозможно, поэтому не сдержавшись Астрид крикнула: «МОЖНО ПОТИШЕ?!». Историки вдруг смолкли, злобно зыркнули на девушку и тут же отвернулись, перманентно забубнив. Лишь один из них приподнялся и сказал Астрид виноватое: «Простите». Глянув на парня, она кивнула, мол, «Прощаю».       Все оставшиеся лекции она изредка смотрела на того историка, что извинился за своих согруппников и за себя. Он читал толстую книгу, толщиной страниц в шестьсот, попутно записывал то, что диктовали. Ничего примечательного Астрид в нём не узрела.       Но дни текли один за другим, и всё больше казалось, что этот историк хорошеет. Рубашки поопрятнее, штаны вместо джинс, вместо кроссовок — лакированные туфли. Каждый день новый галстук или бабочка. Одни волосы прежние: неопрятно-острые, непослушные, блестящие, всегда чистые. Куда Астрид не шла, этот историк всегда был неподалёку; как собака на поводке. В столовой, в спортзале, в магазине, в кафе…       На очередных потоковых лекциях Астрид села чуть подальше от своих согруппников. Также сделал и тот историк. Девушка посмотрела налево: он сел рядом с ней, будто так и должно быть, но его тут же выдал пот на лбу. Физкультуры в понедельник ни у кого нет на филологическом факультете. — Тут занято, — с улыбкой говорит Астрид. — Да?.. Ну, поздно, — усмехается историк, продолжая раскладываться. Астрид молчит, смотрит на кафедру, где свои лекции раскладывал преподаватель педагогики. — И давно ты за мной следишь? — Как впервые тебя увидел, — спокойно отвечает он, не чуя подвоха, но затем вдруг кашляет, поперхнувшись воздухом, сильно клонится к столу. Астрид высоко поднимает голову; она знала, просто ждала момента. — Понятно, — приговаривает она, кладя руку парню на правое плечо, — Спасибо за честность.       Он резко встаёт с места и шустро убегает из аудитории, оставляя Астрид в недоумении. Она знала, что историки странные, но чтобы настолько… Уже началась лекция, а его всё нет. Пять минут, десять, двадцать… Историк заходит тихо, его никто не замечает. Астрид спокойно пишет и смотрит в тетрадь, когда перед её лицом неожиданно кладут пакет с длинной красной шаурмой. На крайне выразительный взгляд девушки историк отвечает, пожав при этом плечами: «У тебя урчал живот». — Ты пропустил полпары, чтобы купить мне шаурму. — Ну, не полпары, это во-первых. Во-вторых, да, купил, и что дальше? — Мы даже друг друга не знаем. — А это разве важно? — Астрид цокает языком. Из «непрошибаемых». — Ладно… Спасибо большое, но в следующий раз так не делай. — Значит я не безнадёжен? — вдруг в глазах парня заискрилась радость, он почти вплотную приближается к Астрид, — Кстати, Иккинг, — и протягивает левую руку. — Астрид, — девушка с некоторой заминкой пожимает руку историку. — Я знаю, — Иккинг шустро открывает тетрадь и отступает место, чтобы потом переписать у кого-то лекцию. Больше он в этот день с Астрид не пересекался и не разговаривал.

***

— Хм, раньше шаурма здесь была лучше. — А чё поменялось? Мясо сухое? — Да соус какой-то… Слишком острый. — Ты же любишь острое… — Не до такой степени, чтобы губы жгло. — Могу слизать излишки, если ты не против. — Иккинг, дай мне поесть нормально.

***

      Прошло две недели, этого историка Иккинга нигде не видать. По факультету поползли слухи, что кто-то с филфака метит на повышенную стипендию, причём от президента Академии Наук Капелании. Астрид не составило труда сложить пазл в своей голове. Она неоднократно слышала от своих согруппников, что Гройсман — самый строгий препод филфака, — уважает и обожает лишь Хэддока. Даже подарил ему книгу со своим автографом. «Да насосал небось», — говорят физруки, ухохатываясь.       Ещё через неделю всех старост и их замов собрали на заседании стипендиальной комиссии, на которой огласили, что из пятнадцати претендентов на повышенную стипендию одобрили кандидатуру лишь шестерых, причём пятеро — с физико-математического факультета, и один — с филологического. — Отклоняли в основном из-за низкого процента оригинальности статей и отсутствия их в научной базе данных. Хэддоку дали проход по количеству статей и постоянному сотрудничеству с одним профессором, что только приветствуется Академией Наук. — Короче насосал, — констатирует шёпотом староста физкультурников, записывая данные в блокнот.       Иккинг вернулся в пед довольным до невозможности, только вот его никто особо и не ждал обратно. Весь филфак заплыл завистью и слухами, что Хэддок — латентный гей и потому подставляет свою задницу Гройсману, лишь бы получать стипендию вдвое больше обычной. Конечно это было смешно и неправда, но всем всё равно не докажешь. Через неделю все замолчали, будто ничего и не было.       Астрид было глубоко фиолетово: что там с этим Хэддоком, кто он там по ориентации, сколько денег зарабатывает и проч. Как-то не до этого, когда ты готовишься к соревнованиям и пишешь бесконечные задания к семинарским занятиям… На следующий же день Астрид встретилась с Иккингом на совместном семинарском занятии по педагогике. Ей было приятно увидеть его спустя неполный месяц; лицо слегка теплеет при виде этого странного историка; с кучей зелени на стипендиальной карте… Он махом руки приглашает её сесть к нему, и студентка ФК идёт и садится рядом, хотя внутри себя всё ещё сомневается в адекватности своего решения. — Давно не виделись. — Да… Ты где был-то? — Ты не знаешь?.. Подавал документы в Академию Наук. На повышенную стипендию. — А-а-а, слышала. Ну ты крутой, конечно. Все про тебя только на филфаке и говорят. — Знаю-знаю… Личный минетчик Гройсмана, латентный гомосек, эт сетера, — легко вздыхает Иккинг, раскладывая книги перед собой. Из методичек по педагогике явно выделяется сборник произведений Байрона в роскошном переплёте. — Это?.. Вау, какая красивая, — Астрид сразу берёт книгу, вертит в руках; открывает форзац и видит подпись красивым каллиграфическим почерком: «Люби и читай классику. От Е. Г., ноябрь 20ХХ». — Подарок Гройсмана… Я написал с ним шесть статей по зарубежной литературе. — Но ты же историк, — несколько смутилась Астрид. — И что?.. Я и по информатике одну написал, просто ещё не отправил никому, — будто оправдывается Иккинг, почёсывая макушку, — Но я решил пока повременить с научной деятельностью. — Тяжело? — Очень. Надо передохнуть… — И много ты теперь получаешь? — Двадцатку, — Астрид аж воздухом давится. Её восьмёрка на карте плачет навзрыд, — Буду откладывать на мебель в общагу. — Ты в общаге живёшь?.. Я на съёмной, — поясняет девушка после вопросительного взгляда историка, — Полчаса езды до вашего корпуса. — Молодец, а я вот не додумался жильё искать в городе. — Ну, никогда не поздно, — улыбается Астрид, — есть масса хороших вариантов… Могу даже помочь. — Не, пока не хочу. Потом как-нибудь…

***

— А я говорила тебе: ищи жильё в городе! Ты меня никогда не слушаешь! — Да всё хорошо было, пока этот херов кран не сломался! — Просто признайся, что тебе лень переезжать. — Возможно… — И тебе жалко тратить деньги на нормальное жильё. — Да не жалко мне денег, Астрид! Я привык жить там, вот и всё! — И теперь будешь жить у меня, пока тебе опять ремонт не сделают… — Говоришь так, будто тебе это не нравится. — Конечно. Делить с тобой ванную… Проще утопиться.

***

      Иккинг постоянно таскал с собой книги. Все нужные методички и пособия он приносил на занятия, на переменах читал что-то из зарубежной литературы. Одну неделю читал Байрона, другую — Вальтера Скотта, третью — Диккенса и Теккерея. Даже на занятиях по физкультуре и то умудрялся читать… Точнее слушать аудиокниги в наушниках.       Астрид спокойно стояла в планке, когда рядом на матрасе лежал этот Иккинг, в ушах которого кто-то говорит крайне нудным голосом: «…Я нахожу весьма претенциозным, что люди, пережив известный срок, хотят быть чем-то, хоть ничем серьёзным уже не могут быть: их век истёк…». — Ты ещё не уснул? — С чего бы? — зыркнул Иккинг на знакомую, вынимая один наушник, — Интересно же. — Я бы давно уже вырубилась. — Не любишь читать? — Скорее слушать, как читают, — уточняет Астрид. — Мне что так, что так… Люблю читать. — По тебе видно. — Эй, я не книжный червяк… Я даже в спортивную секцию ходил, — чуть надувает щёки Иккинг, поджимая также губы. — Дай угадаю, — спортсменка оглядывает как может тело историка, — на гимнастику? — Да, — парень выглядит крайне шокированным, — Как ты узнала? — Староста присылал видео, как ты сел на продольный шпагат между стульями в столовой, — с прищуром улыбается Астрид. Иккинг чуть краснеет. — Я и поперечный могу сделать, — заявляет он так, будто крайне обиделся. — Покажешь? — Да не вопрос!       Историк снимает наушники, низко привстаёт, чтобы особо не выделяться среди толпы студентов, и плавно садится на поперечный шпагат прямо напротив Астрид. Иккинг доволен до невозможности: не зря же ходил столько лет. Студентка ФК выглядит удовлетворённой увиденным зрелищем. — Неплохо, неплохо… Разминаешься? — Когда как. — Опа, гляньте-ка на это! Хэддок, ты чё творишь? Кто тебя поднимать будет? — доносится голос преподавателя физкультуры со стороны. Все устремили взгляды на историка, что сидит на шпагате. Под неожиданно образовавшуюся тишину Иккинг почти мгновенно поднимается, показывая тем самым, что помощь ему не нужна. Кто-то бурчит в стороне: «Позёр».

***

— Иккинг… — Что? Что-то не так? — Ты зачем это делаешь? — Что именно? — Ногой выключаешь свет в спальне. — Не вижу проблемы. — Ты делаешь это в вертикальном шпагате. — И?.. Я разминаюсь!

***

      Астрид точно не помнила, когда стала чаще бывать рядом с Иккингом. Это выходило само собой, как-то естественно. Да и расписание составили такое, что группы историков и физкультурников часто совмещали на семинарских по общим предметам. Чаще всего Иккинг читал что-то постороннее, но когда требовалось что-то ответить, спокойно отвечал. Подругу с ФК он не тревожил разговорами; лишь изредка шептал ей что-то, пытаясь пошутить или рассказать что-то интересное, что он только что вычитал. — А ты знала, что у Байрона был ручной медвежонок?.. В общаге Кембриджа запрещали иметь собачек, а он взял и притащил медведя! Прикольно, правда? — Как интересно. Что ещё узнал? — спрашивает Астрид, листая при этом методичку в поисках нужного параграфа. — Он на спор переплыл устье реки Тахо. Семнадцать километров! А ещё он сидел на уксусной диете. — Фу, гадость какая… — Байрон и Лермонтов — дальние родственники по четвёртому колену. Причём оба не знали об этом. Я был в шоке, когда Гройсман сказал мне об этом. — Гройсман тебе лекции читает что ли? — Ну, мы с ним когда разговариваем по статьям, то всплывает что-то… Интересное. Писал статью про творчество Диккенса, а он мне такой: «А ты в курсе, что Диккенс в день выпивал по полбутылки шампанского и попутно ходил по моргам вечерами?». И сижу вот такой, — Иккинг демонстрирует девушке своё удивление и озадаченность. Астрид чуть посмеивается; «этому историку надо в актёрское», думается ей. — С тобой он мило беседует, а нас быдлом обзывает на каждой паре… — Слышал на него написали жалобу декану. — Да?.. Даже защищать его не будешь?       Иккинг не отвечает Астрид, лишь мило улыбается. В обыкновенных зелёных глазах, где-то в их глубине мигает ответ, ей неведомый. Вероятно, Иккинг бы защитил своего научрука: благодаря ему ведь получает повышенную стипендию!.. Через неделю Гройсмана уволили, буквально взашей. Автором жалобы был тот, от кого многоуважаемый профессор никак не ожидал предательства. «Личный минетчик Гройсмана» в одночасье стал «Героем филфака».       Астрид встретила Иккинга в коридоре и резко остановила, схватив его за плечи. Он поднял глаза на девушку, несколько смутился; захлопнул книгу в руках и сунул её подмышку. — Ты реально написал на него жалобу?! ТЫ?! — Ну да. А чё такого? — обыкновенно говорит историк, приподняв левую бровь. — Ты же… Его любимчик. — Астрид, он обзывал вас быдлом. И не только вас, — говорит с расстановкой Иккинг. — И как в деканате отреагировали?.. — Астрид опускает наконец руки, чуть прижимает их к себе, смутившись своему поведению. С каких это пор она такая тактильная к нему? — Не поверили, — чуть улыбается Хэддок, — но я предоставил доказательства. Голосовые, видео. — Ты… копал под него что ли?.. — Держи друга поблизости, а врагов ещё ближе, — он пожимает плечами, — Навёл, конечно, смуты, но я не жалею… На радость всему филфаку меня лишат повышки со следующего семестра, — последнее предложение Иккинг говорит с интонацией театральной праздности; чувствуется сарказм. — Хэддок, ну ты, мать твою, даёшь! Скрысятничал, но как красиво! — слышатся громкие голоса физкультурников за спиной Астрид, — Астрид, уже благодаришь героя дня?

***

— Иккинг, а почему ванная… с чёрными пятнами? — Сжёг Байрона. — Подарок Гройсмана?.. — Ну да. — Ты в своём уме вообще?! — Если бы не был в уме, не написал бы даже жалобы, мами.

***

      На день студента в общежитии закатили вечеринку, куда позвали даже тех, кто в общежитии не живёт. Охрана потихоньку гоняла чаи в пищеблоке, пока все девять этажей трещали по швам от музыки и оров. Было весело: игры, пляски, кто-то притащил кальяны. Астрид пришла в общежитие педа лишь с одной целью: встретить этого историка и поговорить по-нормальному об их странном общении.       Иккинг с согруппниками вёл активную полемику касательно геополитики Капелании за бокалом пунша. К ним впоследствии присоединились биологи, математики и физруки — настолько было жарко обсуждение. Когда Астрид зашла, историк махал руками и пытался с краснотой у лица что-то доказать. Заметив подругу, он вдруг замолкает и хлопает глазами, будто в неверии. — Что? Продолжай, — показывает рукой Астрид с улыбкой, — Послушать хочу. — Парни, о чём я говорил, не подскажите? — глупо посмеивается Иккинг, и друзья любезно ему напоминают, тогда парень опять оживляется, — А, так вот!..       Он говорил ещё полчаса, не затыкаясь совсем. Астрид потеряла суть монолога этого историка через три минуты. Просто разглядывала его лицо, одежду, фигуру. Какой же у него большой лоб, какие у него непослушные волосы и длинные пальцы… Даже в кругу товарищей он одет как профессор; правда на шее болтается галстук с изображением зелёных долларов.       Потом Хэддок пошёл на балкон своего этажа, чтобы проветриться: на кухне уже было душно, и за ним пошла Астрид, чтобы поговорить да тоже остыть. Историк опёрся о перила и низко наклонил голову вниз; пытается углядеть землю в черноте вечера. Астрид бесшумно встала рядом, смотрит в небо, где нет ни луны, ни звёзд. — Что смотришь? — Ничего. Отдыхаю. — Ты хрипишь. — Ещё бы, орал столько, — вздыхает тяжело Иккинг, смотря на Астрид, — А ты чего?.. — Да так, тоже отдыхаю… Классный галстук, кстати. — Хех, пасиб, — историк потрогал его пальцами, подёргал и отпустил, — у меня ещё есть с евро такой. — Ну конечно, ты же богатый у нас. — Могу и тебе такой купить, если хочешь, — спокойно говорит он, мило улыбаясь. — Нет, мне кое-что другое надо, — ехидно щурится Астрид. — Волейбольный мяч? Скакалку? Коврик для йоги? — Мне нужен ты. — И мои деньги, я понял. — Без денег, — мотает головой спортсменка, — просто какой ты есть. Твоя техника… долгого пикапа… в общем, я сдаюсь. — Я не… — Иккинг выпрямляется и чуть прочищает горло, — Я просто не знаю, как правильно сближаться с девушками. Не было опыта. — Совсем? — историк отрицательно мотает головой, — Ничего страшного не вижу. — Я так плох, что даже целоваться не умею… — Зато на все виды шпагата садишься. — Я нравлюсь тебе лишь потому, что могу садиться на шпагаты? — хрюкает со смеху Иккинг. — Ну почему только… Мне нравятся прежде всего твои мозги. А потом уже твоя внешность и гибкость. Не переживай за поцелуи… научу.

***

      Припарковав машину, Астрид отстёгивает ремень безопасности и собирается выходить, но вспоминает об Иккинге. Он всё посапывает на сидении с открытым ртом; видит третий сон. — Иккинг… Иккинг! — всё спит. Астрид выскакивает из машины, обходит её, открывает дверь со стороны спящего историка, яростно вцепляется в губы парня, предварительно схватившись ладонью за его шевелюру и сжав её. Глаза студента широко раскрываются и метают взгляды по сторонам, не понимая, что происходит. Когда Астрид отстраняется, чтобы посмотреть на реакцию Иккинга, тот кривит лицом от боли. — Зачем за волосы-то?.. — Вставай, а то опоздаем, — как-то игриво улыбается спортсменка. Историк отстёгивает ремень безопасности, тяжело охает и вздыхает, потирает голову ладонями.       Сидя за общим столом с друзьями в лекционном зале, Иккинг всё никак не может проснуться. Товарищ по углу Мартин не сдерживает любопытства. — Ты чё такой… варёный? Никогда тебя таким не видел. — Я больше никогда не буду заниматься сексом, клянусь Богом, — бормочет историк, мотая головой. Мартин гогочет вполголоса, как и рядом сидящие физруки с историками. Астрид тактично молчит, вся в лекции. — А чё так? Я знаю, что опыта у тебя нет, но Ас-то вроде шарит. — Мартин, я засунул свой член в мокрую женскую печку и получил тепловой удар. — Господи, чел… это… так глупо… я щас умру, — слёзы брызжут из глаз Мартина, он задыхается и хрипит, пытаясь сдержать свой истеричный смех. — Шкалит давление. Упился таблеток. Хочу спать… — Иккинг вдруг роняет голову на стол и начинает сопеть. Мартин толкает одной рукой товарища, другой всё держит свой рот, чтобы не расхохотаться на всю аудиторию. — Астрид, твой бедолага опять уснул, — шепчет девушке один из её согруппников. — Пусть, проснётся минут через двадцать.       Но через двадцать минут он не проснулся. Как и ещё через полчаса. По окончании лекции Астрид оставляет своего парня в гордом одиночестве сопеть на прежнем месте, пока вокруг него сидят друзья по столу и жуют всякие печенья или мюсли.       Началась уже вторая лекция, Астрид всё нет. Пять минут, десять, двадцать… Она наконец возвращается, в её руках — завёрнутая в пакет длинная красная шаурма. Спортсменка садится, кладёт шаурму перед головой своего историка, чуть треплет его по волосам, приговаривает: «Икк, я принесла поесть». И он на удивление просыпается. — А? Чё?.. Ты купила мне поесть? — историк еле волочит языком, в прищуре рассматривает шаурму. — Да, ты не ел. Время двенадцать.       Иккинг разворачивает пакет, достаёт шаурму и принимается потихоньку отщипывать от неё кусочки; жуёт медленно, смотря полусонными глазами по сторонам, но в особенности на свою девушку. Ради него она задержалась на лекции, потратила свои кровные на еду, чтобы он поел вовремя… Как-то сразу вспоминается их первый диалог, когда он сам сходил и купил ей шаурму, хотя пропустил часть лекции ещё в начале первого курса; а уже настал третий… — Астрид… — М? Вкусно? — Да… Просто хотел сказать, что… я тебя люблю.       Астрид с улыбкой вздыхает, кладёт свою ладонь на его подбородок, и, чуть притянув к себе, целует его левый уголок рта. Этот историк чуть покраснел, но спустя мгновения снова стал бледен. Хотя, какой «этот»? Это «её» историк.