Громче

Присутствующие в комнате вздрагивают, стоит услышать голоса за дверью. Спор продолжается недолго, заканчивается полным разгромом охраны, и дверь с тихим звуком открывается, пропуская внутрь знакомую фигуру. Дилюк старается не улыбаться. — Мой господин, — юноша застывает на пороге, сгибается в поклоне и, выпрямившись, выжидающе смотрит на главную фигуру в зале, полностью игнорируя присутствие остальных. — Оставьте нас, — лениво машет ладонью Дилюк, ждёт, пока подчинённые покинут помещение, щурится и кивком подзывает Кэйю ближе. Ему плевать, что важное собрание едва началось. Остальные будут ждать столько, сколько потребуется, а то, что сейчас на самом деле волнует Дилюка, стоит прямо перед ним. И всё же, он не удерживается. — Что-то случилось, василёк? Юноша замирает перед креслом, оставляет между ними расстояние в метр, не сокращает его, словно принимает негласные правила игры. — Ничего кроме того, что я только что вернулся с задания и очень соскучился, мой господин. Дилюк чуть отодвигается на кресле, разворачивается и ждёт. Кэйа всё понимает без слов, быстро устраивается на чужих коленях, закрывается носом в красные волосы, пахнущие пеплом и вином, и шумно выдыхает. — Я всё сделал, — шепчет чуть устало, прикрывает глаза и не перестаёт наслаждаться любимым запахом. — Я знаю, — кивает Дилюк, слегка отстраняется, чтобы встретиться взглядами. — Но давай не будем обсуждать работу сразу, как только ты вернулся. Тебе нужно отдыхать. Кэйа соглашается: ему в самом деле нужно отдохнуть, а ещё очень нужны поцелуи конкретных губ и касания конкретных пальцев. Он знает, что их получит как главную свою награду. Дилюк аккуратно берёт его за подбородок, с нежностью, на которую способен в отношении лишь одного человека. Рассматривает любимое лицо, ищет взглядом новые царапины, находит и хмурится недовольно. Кэйа, угадывая его мысли, тихо и беззаботно смеётся. Поцелуй после нескольких недель разлуки должен быть жадным и глубоким, но Дилюк никогда не целует так. Он касается чужих губ своими нежно и мягко, знает, как Кэйа плавится от его ласки, не торопится, переплетает свои пальцы с чужими, спускается ниже и гладит запястья. Кэйа отстраняется, дышит тяжело, облизывает губы и довольно улыбается, когда видит, что его действия не остаются незамеченными. Повторяет медленнее, растягивает и хрипло смеётся, потому что Дилюк шепчет «восхитительный» и, кажется, даже не моргает. У Кэйи карамельная кожа, и пахнет от него тоже карамелью. Дилюк сладкое не любит, но карамелью готов дышать до тех пор, пока не задохнётся. Дилюк зарывается пальцами в синие волосы, чуть оттягивает. Кэйа его понимает и голову вскидывает, открывая доступ к шее. На нём вместо привычной военной формы обычные брюки с рубашкой, и так даже проще. — Мой господин, — тянет Кэйа игриво, знает, что наедине можно обойтись без формальностей, — у вас жутко неудобное кресло, вы знаете? Дилюк знает, потому что Кэйа жалуется и недовольно пыхтит каждый раз. Потом ёрзает, пытаясь найти удобное положение, и всё заканчивается тем, что они перебираются на диван. В этот раз до попытки устроиться удобнее не доходит, потому что Дилюк прерывает череду недовольного бормотания в самом начале и поднимается, не спуская юношу с рук. — Отпусти, я тяжёлый, — ворчит Кэйа, но спускаться с рук не собирается, пока они не достигают кожаного дивана. Дилюк выпрямляется, освобождается от одежды, не торопится, зная, что Кэйа за каждым его движением следит. Ловит на себе жадный взгляд, в котором переплетаются восхищение и желание, улыбается чересчур довольно. Кэйа никогда от одежды сам не избавляется, позволяет это Дилюку, знает, что тому нравится, плавится от нежных прикосновений и едва ли не урчит от удовольствия. Дилюк его теплом и нежностью с первой их встречи одаривает, к нему одному с трепетом относится и всецело ему доверяет. Кэйа его ни разу не подводил и никогда этого не сделает. Юноша запрокидывает голову, обнажает шею, чувствует касания влажных губ и громко выдыхает. Сглатывает, прикрывает глаза, рассматривая Дилюка из-под полуопущенных ресниц. — Василёк, — слышит он, распахивает глаза, сталкивается с чуть насмешливой улыбкой, — смотри на меня. И смотрит. Если даже захочет, взгляда увести не сможет, потому что он один во всём мире имеет право видеть Дилюка таким, и он этим правом всецело пользуется. — Ты тоже смотри на меня. — Я всегда на тебя смотрю, взгляда увести не могу, ты у меня перед глазами даже тогда, когда находишься за много километров, — смеётся чуть слышно, видит, как вспыхивают румянцем щёки. У Кэйи прямо перед ним его личное божество, и он себя в жертву приносит, белые флаги поднимает, даже не пытается сопротивляться, потому что ему одного взгляда достаточно, чтобы без боя сдаться. Тёплые ладони касаются живота, поднимаются выше, оглаживают грудь, задерживаясь там. Дилюк губами припадает к ключице, совсем немного кусает, слышит, как с чужих губ срывается стон. Он скользит пальцами по разгорячённому телу, сжимает чужие бёдра и громко втягивает в себя воздух, когда Кэйа стонет неприлично громко, ехидно усмехаясь. Дразнит, ногтями царапает мышцы пресса, тянет нависшего над собой Дилюка ближе, оставляет несколько влажных поцелуев на шее и ловит каждый вздох. — Я хочу слышать тебя, — произносит Дилюк едва слышно, но чётко, склонившись к самому уху. — Будь громче. И Кэйа не может отказать. Стоит ему сказать, и они остановятся, все прекратят, но останавливаться сейчас хочется меньше всего на свете. Нужно ближе, больше, глубже, иначе, кажется, они оба сейчас расстанутся с жизнью. Охрана за дверью наверняка их слышит: они каждый раз, стоит Кэйе пройти мимо, краснеют и принимают чрезвычайно занятой вид. Их не слышать невозможно, потому что им ничего не нужно, кроме друг друга. Дилюк никогда не торопится, порой даже немного затягивает, но Кэйа тогда берёт инициативу на себя, и им обоим это нравится. Смуглые бёдра выглядят невероятно привлекательно, так, словно являются творением величайшего скульптора. Дилюк их губами касается, следы оставляет, и остальной мир перестаёт существовать. Смазку получается найти не сразу, и за то время, что обладатель стола копается в его полках, он успевает получить множество недовольных вздохов со стороны. У Кэйи подрагивают руки, он довольно улыбается, когда чувствует на запястье тёплые пальцы, а за ними прикосновение горячих губ. Дилюк растягивает его медленно, постепенно, часто целует, свободной рукой оглаживает бедро. Оставляет влажный поцелуй на коленке, не жалеет смазки и входит лишь тогда, когда появляется достаточная уверенность, что Кэйа готов. Сдерживаться не получается. Сдерживаться не хочется. Кэйа стонет неприлично громко, знает, что Дилюку нравится, сталкивается с ним взглядами и уводит глаза лишь тогда, когда чувствует, как горячие пальцы обхватывают его член. Он выгибается, а Дилюк перед собой видит произведение искусства, его личный фетиш, идеал, созданный специально для него. Будто весь мир создавал невероятной красоты юношу для одного человека. Дилюк может позволить себе все, что захочет, но только не Кэйю. Кэйа идёт к нему сам, ластится сам, открывается сам и касается сам. Потому что принадлежит только самому себе. По кабинету раздаются громкие стоны, порой едва не срывающиеся на крики, когда толчки становятся особенно глубокими и медленными. — Ещё, — шепчет Кэйа, лихорадочно облизывает сухие губы, видит, как темнеют чужие глаза, и тянется ближе, повторяя движение языком медленнее. — Я хочу тебя ещё. — Громче. — Пожалуйста, — голос в конце слова едва ли не срывается, но просит Кэйа действительно громче, — быстрее. Дилюк двигается быстрее, полностью концентрируется на чужом удовольствии и позволяет себе кончить лишь после того, как это делает Кэйа, обессиленно выстанывая любимое имя. Они оба некоторое время не двигаются, пытаясь привести мысли и дыхание в порядок, затем Кэйа бесстыдно подминает под себя Дилюка, забирается на него растекается на чужой груди. — Хочешь что-то, василёк? — мужчина запускает пальцы в синие волосы, заботливо массирует кожу головы. — Раз уж спросил, — зевает тот, — то спать. С тобой.