Один день - одно событие

Ты на цепи, как птица в клетке. Ты взаперти, как скованный птенец.

      Посреди комнаты танцевал парень. Лик загорелый, облюбованный солнцем, златые цепи и ткани тонкие, шелковые струятся по телу. Рука ведет от шеи вниз, едва касаются узловатые пальцы одежд. Взгляд будто бы и не принадлежит человеку, в пустоте вечерней мерцает звездчатый зрачок. Звон металла сроднился, стал дополнением к мелодии танца, где звук перелива струн арфы и тонкая трель флейты очаровывали зрителей. Птица диковинная, птица с далеких земель. Взмах ресниц, движение бедрами, рукой обвести себя, развернуться — он привык танцевать на потеху, он привык получать внимание.       — Павлин, — раздраженно хмыкали девушки и юноши за плотными шторами, ожидая своей очереди, — но даже это ему не помогает который год. Все не покупает никто порченную диковину.       — За него наследник держится, — хитрые глаза сверкают в знании дела, — слухами полнится мир.       — Точно порченный товар, — раздались смешки.       Их задача быть купленными, их путь найти себе партию и оплатить долги семей. Но что среди них делал третий год этот парень, почти мужчина, не знал никто. Но против его властности, значимости, серьезности пойти ни один не смог. Взгляд грозовых глаз пугал до дрожи, когда он смотрел на них как на пустое место, как на незначительные помехи. И столь сладок тот был в присутствие младшего господина.

Что будешь делать, коли выбор встанет: Ты улетишь иль уснешь в темнице?

      — Как всегда прекрасен, — рука бледная заправляет темно-синий локон за ухо, нарушая сложную прическу.       — Все так же для тебя, — давно отношения господин-раб перестали волновать их, давно в стенах комнат наследника не звучит отстраненный холодный тон, давно все переросло от приказов к простому общению.       Кэйа не думает, что это навсегда: знает, что когда-то его заберут, смогут выкупить за ту баснословную сумму, что задолжал их род им. Парень не думает, что где-то там ему будет хорошо, потому прикрывает пушистые ресницы, позволяет вести по телу, спускать почти прозрачные ткани и цепи. Все так привычно, все так знакомо. И неизменно одно — оковы на лодыжке оставляют свой след, что тонкой полосой навсегда заклеймил его.       Ладонь приподнимает челку, обнажая старый шрам. Порченный товар, но такой любимый не товар. Дилюку нравится эта особенность, позволяющая держать и дальше Кэйю от дальнейшего выкупа. Но он ненавидит себя, что сам оставил его. Ненавидит за то, что не позволяет сбросить оковы.        — Согласишься уйти за мной? — наследник шепчет эти слова, опасаясь ушей дома, почти в ухо.       — Неплохая шутка, Дилюк, — Кэйа лениво приподнимает ресницы, одаривая волной эмоций. — Но не стоит, я слишком долго здесь нахожусь.       Внутри все сковывается от возможности снять эти шелка, уйти от привычного танца, исчезнуть для всей своей семьи, однако на нем долг жизни.       — Я не шучу, — он очерчивает скулы, ведет по острому подбородку, стирая последние следы танца. — Давно хочу это сделать.       — Мне нужно подумать, — Кэйа ненавидит это чувство неопределенности, сверкает глазами, одаривая нежностью наследника, и целует, перебивая разговор. Не сейчас. Не сегодня.

А ветер шепчет о свободе, О красоте природы и лесов.

      Где-то в его родных краях мир менялся. Где-то в тех местах живы были родители, по крайней мере по последним новостям. Вот только все хуже становилось матери, все тяжелее приходилось отцу. Совершенно ничего не может сделать. В его силах вдыхать ароматы цветов, чувствовать журчание ручья, танцевать на площадках и пытаться не дать себя уничтожить.       Все эти попытки навредить перестали волновать, как только он перерос большинство ребят. Старый, порченный, самовлюбленный — Кэйа мог быть кем угодно, но точно знал, что пока здесь есть наследник, пока между ними понимание, он может делать все, что захочет, оставаясь безнаказанным. За это его не любили, а когда они уходили, то бросали на него взгляд полный превосходства. Если бы там была свобода…       Кэйа ходит по парку, ощущая пальцами мягкость травы, он впитывает свежесть этого не заросшего цветами куска леса, собирает ягоды и слышит. То ветер, то прошлое, то будущее. Дилюк не бросается словами…

И шелест кроны, что письмо из дома, Он донесет послание тебе.

      — Мне жаль, — Дилюк подходит к нему тихо, не мешая умиротворению, — тебе пришло письмо с меткой.       — Я уже знаю, — предчувствие решения проблем лопнуло в тот момент, когда он заметил у ворот этого поместья ребенка.        — Вот как, — наследник опускается рядом, не желая причинять еще большую боль.       — Я согласен, — что ему сейчас торговаться, что делать и чем жить? В конце концов из-за него все обернулось так.       — Прости. Если бы не я, — Дилюк смотрит в лицо Кэйи и считывает свои же мысли. Мир жесток. Руки тянутся к ноге, где ободком металл съедает кожу. — Позволишь?       Кэйа кивает, пока кроны деревьев шумят о жизни и смерти, пока юный наследник снимает оковы с диковинной птицы, пока с плеч падает ответственность…