Отстой

      Сатору думает, что быть девчонкой — отстой. Она закатывает глаза на вопли нянек, на десять слоев кимоно для церемонии, бегает босиком по улице, выбросив гета на улицу через окно. Ей хватает сил хлопать сёдзи на отцовские нравоучения, рвать бантики и цветочки.       Такая наследница великой силы сводит с ума и старого, и молодого. Косит ясные глаза на мужиков вдвое больше, вызывает у них нервный заворот кишок — маленькая дьяволица. Полупрозрачные волосы топорщатся в косичках, тонкие руки тонут в рукавах. Так — снова и снова, пока не перегорает желания участвовать в цирке, где она, Годжо Сатору — зверушка на сцене. Мать запирает ее в комнате, подпирает спиной бумажную стену безмолвного холодного дома-дворца-крепости-клетки и умоляет стонущим от плача голоса. В нескончаемой молитве почти слов не разобрать. Надежда должна защищать? Сатору греет ледяные руки матери в своих тощих ладонях, отводит взгляд — насквозь видит фанатичность, от которой туго скручивается между легких тихий ужас.       Невзрачная для девчонки, сплошные углы в фигуре, торчащие во все стороны волосы, что иголки ежиные. Шаман — живая аномалия, словно сверхновая, от которой зависит будущее всего мира. Взрослые валят на нее больше, чем можно унести, а жизнь все еще круговорот безвкусных знакомств за отцовской спиной. Предложений на брак так много, что хватит завалить целую комнату.       Отец умирает до того, как успевает заключить помолвку, а мать уходит вслед за ним — сгорает от горя.       Сатору сама по себе. Корябает письма-ответы на соболезнования, носит лилии на могилу и молча отвергает каждого нового ловеласа, который ломится в ее жизнь ледоколом. Делами клана занимаются старики, ее дело — ставить подпись. Бесправная наследница для кучи древних артефактов.       Терпения корчить идиотку не хватает надолго. Учителя третируют ее дни напролет: каллиграфия, литература, танцы какие-то… Она сжигает веер у преподавателя перед лицом. Бунтует вплоть до перехода в техникум, когда наконец-то получается сбежать от дерьма.       Получается ненадолго.       У них своя компания, потрясающая весь мир. Двое сильнейших, выдающийся медик. Жизнь тинейджера стремительная, как падение звезды. Взаимные подколы перерастают в поцелуи под дверью комнаты, общее одеяло, луну на двоих. И все хорошо-хорошо, аж приторно — хоть удавись. Целый год под солнцем похож на чудо. Но все проще — затишье перед бурей.       Сатору обожает эту жизнь в лице героя. Сложная работенка похожа на рай для мозга, лучшее нее ведь никто не справится. Рико сопит под боком, копается на пляже в песке. Глаза слипаются за очками, Сугуру ворчит, как старик, что спать надо. Успеет отоспаться, вся жизнь впереди.       Когда клинок вонзается в голову возле линии роста волос, эта самая жизнь проносится под веками так быстро, будто кто-то запустил видео на ускорении в х36. Страх смерти булькает вместе с кровью в легких, и дыхание похоже больше на шелест ветра.       Сатору вспоминает ледяные руки матери и мысленно зашивает каждую рану, сгорая от гнева. Разве можно так с королевой? Зубы сводит от злости, и она скрипит ими так сильно, что им не грешно покрошиться в пыль. Коротко стриженные волосы окрашены кровью, и она повсюду, будто тут разделали свинью.       Человека чересчур просто убить. Жизнь из Тоджи утекает, будто кто-то в треснутую вазу налил воды.       Сатору подбирает детей, будто кто-то скажет ей за это спасибо. Но они такие несчастные, что с ними никак по-другому нельзя. Им нужно просто ходить в школу и все, никто не виноват, что среди Зенинов вымерли нейроны, которые позволяют думать. Печально, но не смертельно.       И жизнь нихрена не радостная. Сатору смотрит Сугуру в спину и надеется, что он пошутил. Рука не дрожит, и надо бы разможить ему черепушку и дело с концом. Она не может — плачет в подушку дома, пока притащенный ею пацан хрустит над ухом чипсами под телевизор. Цумики вытирает лицо салфеткой, слишком добрая, чтобы существовать в реальности, а Мегуми запихивает в рот охапку чипсин с непроницаемым лицом.       Нанами слушает нытье с эмпатией холодильника, молча причесывает ее. Сатору не встает с кровати вторые сутки, и синие круги под глазами краше ее не делают. Секо ширяет успокоительными, как витаминами, и жизнь постепенно налаживается.       Дыра в сердце превращает ее из сучки в клоуна. Сатору растягивает губы в улыбке, капает всем на мозги и становится тем, кого так не хватает новому поколению — наставником. Сенсей гордится ей, хлопает по плечу, Нанами беззвучно хмыкает в одобрении, сбежав на время от всей шаманской суеты.       Старики рано или поздно вымрут, а вот малышня останется. Им она позволит жить так долго, как сможет. Смотрит на новых первогодок так, словно сама только что разродилась. Длинные волосы не причесанными спиханы за ворот куртки, чтобы не позориться. Четвертого она приводит самолично, и потенциал у него потрясающий — еще одна звезда, готовая превратиться в галактику.       Тренировки и посиделки забивают трещину, которая не заживает. После Сугуру ничего не заживает. А когда он призраком возникает на пороге, становится только хуже. Вымещает злость в драке, рвет древние артефакты — а толку?       Смотрит в наглые глаза: — Я тебя все еще люблю.       Сукин сын смеется и умирает от ее руки.       Сатору снова плачет, прячется в одеяле, не способная справиться сразу с двойной порцией дерьма. Мегуми сидит такой унылый, словно сейчас в чистилище провалится. Смотрит на нетронутый завтрак и вздыхает.       Секо приезжает через два часа. Нанами держит ее за руки, позволяя насильно запихнуть что-то в рот. — Найди себе другого, в мире как минимум сотня мужчин, которые лучше него, — у Нанами мышление статиста-финансиста, которым он не брезгует. — Потрахаемся? — Отвратительно, трусы подтяни.       Сатору почти не глядя машет согласие на свадьбу, запивает саке из бутылки и вытягивает ноги. Из поместья даже не берет такси, плетется молча по улице, то и дело прикладываясь. От мозга остается только способность двигаться. Клавиатура плывет перед глазами, пальцы не попадают по кнопкам. Жениху стоит быть готовым. Ккк теюе мое новое бель5???? [2 вложения]        Ответа не следует. Она падает в болото возле ливневки, сидит там, грязная и лохматая. То ли дождь, то ли слезы. Когда кто-то вытаскивает ее, свет фар слепит из-за потерянной маски, и Сатору блюет спасителю на штаны, потерянная и иссушенная всем этим фарсом. Под ошарашенный вздох она пытается сфокусировать взгляд — не может. На теплом сидении машины остается влажный след от ее грязной мокрой и тощей задницы. И никакого понукания или ругани — точно не Нанами. У Мегуми нет прав, а Яга-сенсей занят, ему некогда снова носиться с ней.       Постель теплая, влажное полотенце ездит по лицу в брызгах грязи. Царапина на щеке саднит, напоминает о жизни. Человек без лица хоронит ее в одеяле и сторожит — его сложно не почувствовать. Одежда противная, трет песком по коже, и Сатору выползает, тянет лонгслив через голову, раздраженно кидает на пол. Лифчик не носит чисто из принципа, по привычке чешет длинными пальцами шрам, рассекающий ее наискосок. Воспаленный мозг рисует фигуру Сугуру в окне, но его там нет.       Слезы падают на пол с таким громким стуком, будто пианино с пятого этажа. Человек без лица кутает в одеяло снова, гасит свет сильнее и задергивает шторы. Молния режет темноту, а Сатору снова вылезает, чтобы стянуть джинсы, хотя руки не слушаются. Ее снова выворачивает, и бережные руки волокут в ванную и поливают теплой водой голову. Температура чуть-чуть опускается, и организм наконец-то врубается на полную катушку. — Приветики, — она поднимает зареванные глаза, пока Наоя держит лейку и крутит краны. — Даже знать не хочу, почему тебя никто не побежал доставать из канавы. — И про нюдсы не спросишь? — все еще плохо, но не так сильно.       Глаза он почему-то держит закрытыми. — Поговорим, когда ты оденешься. — Подержи лейку, я помоюсь. У меня песок в трусах, — это кажется ей смешным до тех пор, пока снова не замолкает в желании зарыдать.       Что ж, он даже не подглядывает. — Все-все, я одетая, хватит уже. Будто женщину голую никогда не видел.       Удивительно, но из Наои будто вся сучность выветрилась. Он туже затягивает пояс на отельном халате, но тот все равно коротковат и болтается в плечах. Сатору весит еще меньше, чем в их последнюю встречу.       В тот раз он даже вручил какие-то подарки, не получается вспомнить. — Ну, так как трусы? — Отличные, их вообще-то я подарил.       Некоторое время они молчат. — Ложись спать. Годжо в недоумении заламывает брови: — Даже переспать не предложишь?       Мегуми за это ее ненавидит. В ней невозможно увидеть женщину, говорит он, просто какое-то чудовище, которое ходит, ворчит и таскается по дому без штанов. Сейчас на нее смотрят, как на божество, сошедшее с небес. — С мужем будешь. — Ну так, — он округляет глаза, будто проглотил гальку, штук десять, — ааа, так тебе еще не сказали? Твой папаша закидал меня предложениями. Я подписала одно. На тебя, ты хотя бы симпатичный, братья у тебя похожи на мой ночной кошмар. Но сразу предупреждаю, хотя бы одно слово поперек тому, что я уже решила, и я за себя не отвечаю.       Сатору смеется, но угроза вполне реальная. И неважно, что Наоя сидит перед ней в заблеванных ею же штанах. Она ерошит его волосы, скалится, как маньячка. — Гето Сугуру я уработала уже, так что, — пошутить не получается, легкие коллапсируют, и получается только молчаливый плач, — здесь есть бар? — Тебе детей рожать, какой бар? — Милый мой, мне двадцать семь. Хуже, чем настолько состариться, я уже для своей репродуктивной функции не сделаю. Бутылку ей все равно никто не дает. А Сатору не любит, когда ей в чем-то отказывают, поэтому Наоя пришпилен к кровати, а она глядит на него, будто рентгенолог — насквозь видит. Целует, балуясь, хотя результат нулевой.              Свадьба отложена, на следующий год, потому что приготовлений вагон, а у Годжо Сатору куча работы.       А в следующем году поехавшие первогодки.