Что значит «конец»?

            Воет вьюга.             Летит за секундой секунда.             Механизмы вечности крутятся, даже в лютый мороз — работа кипит.       Даже жалкие полдня остановки всех работ не отобразятся на величестве всей империи и фактическом превосходстве. Тонкие пальцы постукивают по ледяной кушетке, ведут вдоль, словно проверяя пыль, правда, быть её там не могло вовсе. — Синьора, где же ты оступилась, дорогая Синьора, почему же теперь ты здесь, в моих холодных руках? — голос мужской отражается от стен, здесь нечему его глушить. Дотторе пропускает сквозь пальцы волосы светлые, что раньше были само солнце затмить. — Почему руки холоднее хеля? — нож хрустальный скользит по проводам, что рассыпаются осколками, ненужные побрякушки. — Почему ты ныне, даже для меня такая холодная…       Белоснежный ресницы вздрагивают, да только за ними глаза стеклянные, пустые вовсе. Кукла, сегмент, еще одна марионетка в руках Дотторе, но разве этого он хотел добиться? Где тот тёплый оттенок, где он не прав был в расчетах? Чужая ладонь приземляется на волосы, пытается повторить столь привычный жест.       Скрыть шарниры, швы — вовсе не проблема, повторить облик до мелких деталей — тоже… Что же здесь пошло не так? Рука девушки продолжает гладить, зарываясь изящными пальцами в волосы. Доктор бессильно утыкается в чужие колени. — Лоефальтер, как ты? — Всё как обычно, Доктор. — Лоефальтер, что ты делаешь? — Я утешаю вас. — Лоефальтер, что… ты чувствуешь? — Пустоту и холод. — Вот как…       Монстры способны плакать, когда солёная вода, что обычно показывают горе, падает на ткань белоснежного платья, а руки сжимают края, кажется, что перед Синьорой сидит вовсе не второй номер, а маленький ребёнок, у которого сломалась любимая игрушка. Никакая другая не способна её заменить. — Розалина, что ты видишь? — Ничего, абсолютно ничего.       Черно-белые воспоминания об Алой Ведьме, когда она только прибыла — останутся всегда при Дотторе. Разговоры наедине, горячий чай, что та приносила в лабораторию не смотря на дикие крики Доктора, что приводили к ним постоянно Капитано. Обычные дни. Слёзы, не то что можно контролировать сейчас, они обжигают холодную кожу, разбиваются о ледяной кафель, успевая замерзнуть в кристаллики. — Доктор, а почему вы плачете?       Ответа не последует, пальцы лишь сильнее сжимают подолы платья. Он — бессилен, его эксперимент — неудачен. Глупая попытка вернуть то, чего ныне не хватает. Дотторе снова утыкается в бёдра холодные, вовсе не Синьоры, а жалкой фальшивки. Вовсе не подруги дней его суровых.       Как воспылала, так и погасла, как очаровательно. Бабочки, что должны были уже давно исчезнуть, уселись на плечи предвестника. Не вернуть, никогда не вернуть.             Даже вьюга утихла.             Детские слёзы имеют особый вес.             Работа провалена, что же делать теперь?