Политические игры — настольные и напольные

Окубо с легким стуком, который в тишине кажется оглушительным, опускает камень на доску, привычным, наверняка неосознанным жестом перебирает пальцами в воздухе. Кидо знает этот жест, знает сосредоточенное выражение лица — знает настолько хорошо, что без труда видит легкую нервозность, прячущуюся за свойственной Окубо маской холодной сдержанности. Беспокойство сквозит в нарочито плавных, выверенных движениях рук, когда Окубо тянется за портсигаром, проступает в хмурой складке на лбу, ставшей глубже, чем помнилось Кидо — Окубо, должно быть, и впрямь приходится нелегко в последние месяцы. Что сопернику тоже не по себе, Кидо не успокаивает. Он хмуро смотрит на доску: спасать ли почти окруженную группу камней или пожертвовать ею? Выгоднее уступить эту территорию Окубо, сосредоточившись на области поперспективней, но Кидо чувствует какое-то глупое для игрока сочувствие к группе, а в голову лезут неуместные сравнения: у него, как и у нее, остался лишь один дамэ, сколько ни отступай — прижмут к краю поля и отвоюют территорию. Кидо выуживает камень из мешочка и решительно ставит его на пересечение полустертых линий — вдали от той самой группы. Он себя с доски снял сам. И путь к отступлению ему никто не может отрезать — кроме него самого, и этого-то Кидо и боится: что уступит, поддавшись уговорам людей, которые знают его слишком хорошо и слишком давно, что позволит убедить себя в собственной необходимости, а после будет сожалеть, страдая от своего же бессилия. Окубо тянется за палочками-хаши, подхватывает ими уголек из хибачи, прикуривает и глубоко затягивается, тоже знакомая картина — сколько раз Кидо видел Окубо с сигарой на заседаниях правительства, в своем или его доме, в гостях у многочисленных общих знакомых. Картинки в памяти вспыхивают, перетекают одна в другую, как узор на шаре-темари, то рассыпаются на детали, то собираются в одно целое: Окубо, в первый раз закуривающий сигару «как у Хисмароку-о-сенсея» — вместо привычной кисэру, Окубо и Сайго чуть вдалеке — Окубо тепло улыбается, это кажется таким непривычным. Окубо напротив — злые глаза, пальцы стиснуты на краю столешницы так, что побелели костяшки, а лицо спокойное, Кидо так не удается — если уж злиться, так злиться. Окубо и Ито на качелях в парке Сан-Франциско, Окубо с настороженным взглядом чуть позади Сайго старается незаметно растирать озябшие пальцы — тогда тоже была зима, выла за стенами усадьбы Комацу, заметала снегом двор, хватала за руки и лица морозными зубами. Девять лет прошло, несколько из них — бок о бок, только этот Окубо, с которым они столько сделали, отчего-то кажется еще более далеким, чем тот — почти незнакомец из чужого хана. Кидо чудится горечь на языке — от табачного дыма, конечно. Он избавляется от нее привычно: тянется к чашке с сакэ, и Окубо тут же наполняет ее — с двух рук. «Подлизывается», — мысленно фыркает Кидо, но берет токкури так же, двумя. Он неаккуратен, их пальцы на миг сталкиваются, у Окубо они совсем ледяные, и отчего-то оба не сразу отдергивают руки. Такой Окубо, растерявший привычную уверенность и напористость, осторожный и почти деликатный, Кидо даже нравится. Конечно, Окубо тут же все портит. — За наше плодотворное сотрудничество, – говорит он, салютуя чашкой. — За твое возвращение. Кидо тяжело вздыхает, ставит свою — нетронутую — на пол, скрещивает руки на груди. — Я не сказал, что вернусь, — цедит он склочным тоном, которого сам от себя не ждал. — Но и обратного не говорил, — замечает Окубо. Он, кажется, кажется, чувствует себя увереннее, спор — знакомая территория, не то что молчание — неловкое, давящее, наполненное ожиданием. — Как всегда: слышишь только то, что хочешь услышать, — качает головой Кидо. Он все-таки пьет, сакэ мягко ласкает язык, обволакивает нёбо: отличное сакэ, Годай и Окубо, готовя встречу расстарались на славу. — Как же тебя услышать, если ты ничего не говоришь? — Окубо жестом предлагает наполнить чашку снова, но Кидо отказывается: хочется сохранить ясную голову. С Окубо часто бывало нелегко, а сейчас — особенно. — Помнится, когда я говорил, слушать ты не желал. — То, что я с тобой соглашался, не значит, что я тебя не слушал, — парирует Окубо. — На то всегда были разумные причины. — И главная из них — тебе нужно, чтобы все было так, как кажется правильным тебе, — Кидо пожимает плечами. — Людям не нравится, когда их не слышат, Окубо-кун. — Разве желал бы я твоего возвращения, если бы не намерен был прислушиваться к тебе? — Кто знает, что у тебя на уме, — задумчиво говорит Кидо, разглядывая затейливый узор на чашечке. — Может быть, тебя беспокоят разговоры о твоей единоличной власти. А может, то, что у тебя осталось маловато сторонников, зато противников — хоть отбавляй. Нет-нет, я не утверждаю, что все обстоит именно так, это всего лишь предположения. Кидо знает, куда смотреть, и только поэтому замечает, как едва заметно сжимаются пальцы Окубо на гладком ободке чашки. Замечает и чувствует мстительное удовлетворение, вот только сам не знает, за что злится: за эту попытку манипулировать? За собственные сомнения и терзания? Вот уж в чем нет вины Окубо. За то, как обошелся Окубо с мятежниками из Сага? На это у Кидо, поддержавшего подавление восстания и командировку Окубо, по доброй воле взявшего на себя обязанности министра внутренних дел на время его отсутствия, не было права, даже если это не он созывал фальшивый суд и держал у себя в приемной фото отрубленной головы Это Шинпэя. — И все же ты согласился на встречу, — Окубо берет себя в руки быстро — быстрее, чем Кидо хотелось бы. — Если бы ты не рассматривал возможность вернуться, если бы не хотел вернуться, то просто не приехал бы. — Хватит решать за меня, что я хотел и чего не хотел, — раздраженно говорит Кидо. Окубо и прав, и нет. Кидо сам не знает, что в нем сейчас сильнее: желание попробовать еще раз, вернуться — не только в правительство, а на тот путь, которым он шел столько лет, путь к мечте — новой, сильной Японии; или же желание покоя, родившееся из усталости, разочарований и боязни новых неудач. И Окубо со своей привычкой давить путает его еще сильнее, поэтому, когда Окубо открывает рот, Кидо торопится опередить его: — Если я говорю “хватит”, это значит “хватит”. Фраза отдает привкусом сакэ и табака на языке, кажется знакомой, будто он уже произносил ее — во Франции говорят: “дежавю”. Кидо вспоминает почти сразу. … Они оба пьяны — так, что в голове приятно шумит, комната слегка качается, когда Кидо двигается. Окубо, вставший, чтобы открыть окно и впустить осеннюю свежесть, тоже качается, спотыкается о пустую токкури, и Кидо со смехом ловит его под локоть, не давая упасть. Окубо поворачивается, радужка у него светлая-светлая, а зрачки расширенные, и они все приближаются, а потом Кидо почти без удивления обнаруживает его губы на своих. Окубо ловит его язык, вылизывает нёбо, нежно прихватывает губу зубами, и Кидо стонет ему в рот. Ему хорошо, он не думает ни о чем, притискивает Окубо к себе — тепло тела ощущается даже через два слоя одежды, проходится ладонью по лопаткам, поглаживает затылок, пропускает сквозь пальцы короткие волосы. “Хорошо” заканчивается, когда Окубо толкает его на стол. У Кидо от резкого движения к горлу подступает тошнота, тяжесть навалившегося сверху тела мешает дышать, край стола врезается в поясницу. Туман в голове рассеивается, а проснувшееся желание затухает, пусть и не полностью. Просто так — слишком: слишком быстро, слишком бесцеремонно — Хватит, подожди, — говорит он, пытаясь отстранить Окубо от себя, но тот не слушает: прижимает к столу, запускает руки под кимоно, мнет и стискивает ягодицы. Кидо даже не злится — он обижается. Желание улетучивается окончательно, опьянение исчезает, будто его и не было, а обида ощущается столь острой и сильной, что он отталкивает Окубо с такой силой, что тот едва удерживается на ногах. — Если я говорю “хватит”, это значит “хватит”! Окубо отводит глаза всего на мгновение, но этого — и нервно дрогнувших пальцев, и легкого румянца — Кидо хватает, чтобы понять: он тоже вспомнил. — Да, — негромко говорит Кидо. — Кажется, мы снова к этому пришли. Окубо все-таки не выдерживает, опускает взгляд, смотрит на доску, будто ищет ответ там. Может, и ищет: Кидо знает, что го его успокаивает, помогает собраться с мыслями и найти решение. Он вообще многое об Окубо знает, например — что тот ненавидит извиняться. Он и тогда не стал — ни сразу, ни наутро, а Кидо не настаивал, ведь казалось — досадное недоразумение, проще сделать вид, что ничего не было. Только казалось: невысказанное не забывалось, непроговоренные обиды не стирались из памяти, а укладывались новыми камешками в стене взаимного недоверия. Сейчас Кидо думает: все могло закончиться иначе, не дави Окубо так — не только в тот вечер. Окубо его все-таки удивляет. — Я хотел бы принести извинения за тот случай, — твердо говорит он, поднимая голову, в глаза смотрит так пристально, что уже Кидо хочется отвести взгляд. — Этого не повторится. Кидо все-таки тянется за чашкой, пытаясь скрыть свое замешательство, извиняющийся Окубо — не то, с чем можно иметь дело на трезвую голову. Даже если извиняется тот только потому, что ему нужен сговорчивый Кидо. — Слова, — тянет он. — Мы оба знаем, что не напомни я случайно о том случае, никаких извинений не услышал бы. Тебе стоило бы сказать: “вынужден”, а не “хотел”. — Не веришь, значит, в мою искренность, — усмехается Окубо. — Уж прости мне мои сомнения, — Кидо разводит руками. — Как досадно, — Окубо наиграно вздыхает, сбрасывает сюртук, ослабляет узел шейного платка: может, нервное, а может, действительно стало жарко. — Что ж, если слов тебе не достаточно, может, действия убедят? — Что ты име… что ты делаешь? — Кидо осекается. Потому что сюртуком Окубо не ограничивается: одну за другой расстегивает пуговицы на рубашке. Вместо ответа Окубо поводит плечами, позволяя рубашке сползти к локтям, высвобождает руки. “Действия, значит”, — думает Кидо. Мысли мечутся в голове стайкой вспугнутых птиц: он выпил больше, но пьян из них двоих Окубо; Окубо сошел с ума, и нужно звать Годая, чтобы позаботился о несчастном повредившемся разумом товарище; Окубо хочет смутить Кидо, выбить почву из-под ног — и у него прекрасно получается. — В самом деле? — насмешливо спрашивает Кидо. Он откидывается назад, опирается на руки, встряхивает головой, отбрасывая волосы с лица. Все движения тщательно выверены, каждый жест — демонстрация: он не желает, чтобы у Окубо появилась даже тень мысли, что Кидо сейчас тоже не по себе. — Тебя обидели мои действия, — Окубо пожимает плечами, едва заметно ёжится от холода, рубашку он сворачивает так аккуратно, будто важнее в мире ничего нет. — И раз моих слов недостаточно для извинений за то, какую роль я пытался тебе навязать, остаются действия. Кидо решает, что момент не самый подходящий, чтобы просветить Окубо: дело вовсе не в роли. — Надеешься, что я откажусь, впечатленный твоей… ммм… жертвенностью? — прямо спрашивает он. — Скажу: “Нет-нет, я тебе верю от всего сердца, хватит!”? Так вот, я не верю твоим уловкам. — Никаких уловок, — отвечает Окубо, и в голосе его чудится искренняя обида. Наверняка — только чудится. Кидо убежден: Окубо все просчитал и хочет сыграть на его чувствительности и эмоциональности, о которых — увы! — прекрасно осведомлен. Вот только в такие игры можно играть вдвоем, и Окубо ошибается, если надеется, что это Кидо будет тем, кто скажет: “хватит”. Всю свою злость на то, что Окубо решил играть так грязно, Кидо переплавляет в спокойствие, из смятения выковывает самообладание. Кидо забывает о го, почти забывает о том, где он — кажется, будто даже ветер за окном утих, притаился, наблюдая за их своеобразным поединком. Глаза в глаза — как на турнире по кэндзюцу, чья воля слабее — тот уже проиграл. Он засчитывает по очку обоим — Окубо за хитрость и хороший расчет, себе — за выдержку. У Окубо подрагивают пальцы, когда он расстегивает ремень, Кидо едва не опрокидывает чашку, вслепую ставя ее на столик. Окубо стягивает брюки резким движением, спотыкается, переступая через них, и в этом нет ничего от соблазнения, а Кидо сглатывает, ослабляет ворот, и в этом нет ничего от возбуждения. Но ни один еще не проиграл. Когда Окубо останавливается, Кидо глубоко вдыхает, только сейчас понимая, что задерживал дыхание последние несколько мгновений. “Иппон, — думает он, — иппон”. Осталось лишь дождаться от Окубо признания в поражении: просьбы “хватит” или же “я передумал”. — Продолжай, — поощряет Кидо, зная, что продолжения не будет. Только в тот миг, когда Окубо развязывает узел фундоши, и ткань соскальзывает по ногам, к Кидо приходит осознание: никто здесь на его великодушие не рассчитывал. Окубо смотрит с вызовом, плечи расправляет, кажется, до хруста, и только румянец на щеках и пылающие уши выдают смущение. Кидо, скрывая замешательство, встает, оглядывает его с головы до ног, невольно задерживается на светлых таби — единственном, что осталось на Окубо. — Нет, — твердо говорит тот. И, прежде, чем Кидо успевает спросить, что — "нет", добавляет: — Холодно. Кидо, напротив, жарко: жар разгорается в груди, скатывается каплями по позвоночнику, собирается к кончиках пальцев, скручивается в паху. Окубо неплохо сложен, хоть и излишне худощав: длинные ноги, тонкая талия — но в нем нет и никогда не было особой, выдающейся красоты, и желание в Кидо пробуждает вовсе не вид его обнаженного тела. Голову кружит иное — готовность подчиниться того, кто сам пытался подчинить всех. Кидо шагает Окубо за спину, чтобы тот не мог видеть его лица, не удержавшись, проводит ладонью по выступающим ребрам — под одеждой почти незаметно, а так — не скроешь. Окубо не вздрагивает, не двигается, застывает под рукой, и последняя мысль о том, что все это — затянувшаяся игра, которую пора прекращать, исчезает, растворяется в чем-то, чего Кидо в себе даже не подозревал. Оно — темное, выглянувшее откуда-то из глубин души, поднимается, как океанская волна. — Похоже, ты совсем отчаялся, — издевательски тянет Кидо, кончиками пальцев скользя по напряженной линии плеч Окубо. Тот глубоко вздыхает и расправляет спину. — Я бы не рассчитывал, — отзывается Окубо ему в тон, и яростная волна захлестывает с головой, подхватывает, тянет на дно. Хочется подмять Окубо под себя, подчинить, оставить отметины на теле — чтобы надолго запомнил этот миг, выместить все накопившееся — сам ведь предложил, никто за язык не тянул… Кидо с силой давит Окубо на плечи, заставляя опуститься на колени. И останавливается, напуганный собственными желаниями: новыми, незнакомыми, чуждыми, казалось, самой его сути, а вот же — пробудившимися ото сна. Схлынувшая волна оставляет его на берегу: опустошенного, отчаянно пытающегося отдышаться — но живого. Кидо смотрит, как Окубо расставляет колени, как опирается на ладони, потом, помедлив, на локти, опускает голову на скрещенные кисти. По телу, застывшему, будто каменное изваяние, пробегает дрожь, а потом Окубо глубоко вздыхает, расслабляется, мышцы перестают так четко прорисовываться под кожей — но в этом нет ничего от спокойствия. И Кидо даже не чувствует обиды, когда Окубо, чуть повернув голову, прихватывает зубами собственное запястье, и скользнувшая в сознании мысль “За кого он меня принимает?” не вызывает возмущения. Кидо не хочет знать — за кого, не хочет гадать, сколько правды в слухах о молодом Окубо, из мятежника поднявшегося до ведущего политика Сацума, и Шимазу Хисамицу, с которым ныне у Окубо отношения отвратительные. Знакомство с чужими демонами — вообще не самая приятная вещь, и к тому же опасная: чем больше знаешь о человеке, тем лучше его понимаешь, чем лучше понимаешь — тем сильнее опасность сблизиться, а терять — больно. Кидо это сближение не нужно, но и становиться еще одним демоном Окубо он не хочет. Кожа под пальцами прохладная. Кидо скользит ладонями по покрытым мурашками бедрам, оглаживает лопатки, пробегается по позвоночнику, касается то легко, почти невесомо, то надавливает так, что Окубо, наверное, чувствует до сих пор не сошедшие мозоли от меча. Притихшее было желание разгорается с новой силой, ткань фундоши становится такой жесткой и неприятной, что Кидо приходится прерваться, чтобы избавиться от хакама и белья, член дергается от возбуждения, и невыносимо хочется прикоснуться к себе. Вместо этого Кидо ласкает Окубо: проводит ладонями по бокам, щекочет живот и вскользь задевает соски, долго гладит нежную кожу на внутренней стороне бедер — до тех пор, пока у Окубо не сбивается дыхание. Он встряхивает головой, нетерпеливо переступает коленями и, когда Кидо наконец обхватывает его член ладонью, подается навстречу, протяжно стонет, и сдерживаться больше невозможно. — У тебя найдется… что-нибудь?.. — спрашивает Кидо, вжимаясь в разгоряченное тело под собой, не удержавшись, прикусывает шею. Это в юности, когда кровь кипит и не думаешь о том, каково будет наутро, достаточно и слюны, а сейчас хочется удобства и заботы — для обоих. Окубо мотает головой в сторону шкафчика-тансу, и Кидо, выдвинув ящик, нетерпеливо роется среди флаконов, расчесок и гребешков — он не удивился бы, если бы для бакенбард у Окубо был припасен отдельный. Банка с маслом для волос — то, что нужно, Кидо старается не торопиться, готовит медленно, пальцы добавляет по одному, но Окубо перехватывает его запястье, и Кидо не противится и не спорит — сам предложил. Кидо прикусывает губу, чтобы не стонать в голос, когда скользит в жаркое, тесное, входит до упора, влажной от пота кожей касается влажной кожи. Окубо напрягается на миг, но двигаться начинает первым, ритм не совпадает — Окубо и тут своевольничает и не хочет подстраиваться. Кидо уступать не собирается, выдерживает свой темп, водит ладонью по члену в такт своим движениям, вынуждая теряющегося в ощущениях Окубо смириться. Кидо обхватывает его под грудью, тянет вверх, так, что оба едва не падают, и Окубо, чтобы сохранить равновесие, откидывается на него спиной, заводит руку за спину, стискивает ягодицу Кидо — наверняка останутся синяки, но сейчас только лучше становится от контраста боли и удовольствия. Окубо поворачивает голову, Кидо ловит его жаркое дыхание на своих губах, а потом — его губы своими, охает, когда тот, обманчиво нежно скользнув языком по небу, кусается; толкается глубже, еще и еще, заставляя Окубо цепляться за него. Вспышка удовольствия яркая, ослепительная, настигает Кидо почти неожиданно, когда Окубо царапает его бедро ногтями. Кидо содрогается всем телом в безмолвном оргазме, едва не роняя обоих — но его все же хватает на то, чтобы несколькими движениями руки довести до пика и Окубо. В себя Кидо приходит тоже первым. Он начинает приводить себя в порядок под рассеянным взглядом Окубо, тот, кажется, все еще не здесь. “Замерзнет”, — думает Кидо; возбуждение уже не греет, за окном зима все-таки, на нем самом хотя бы кимоно есть, а Окубо совсем обнажен. Но прежде, чем он успевает решить, нужно ли заботиться об Окубо, тот потягивается с довольным вздохом и садится, набрасывая на плечи рубашку. Они одеваются в тишине, но прежней неловкости нет, молчание больше не тяжелое и давящее, оно почти уютное, отдает приятной усталостью. Может быть, думает Кидо, им следовало сделать это раньше, и от мысли становится смешно. — Надеюсь, ты все-таки рассмотришь возможность возвращения, — деловито, будто беседа не прерывалась, произносит Окубо, завязывая шейный платок. Кидо все же не удерживается от смеха, Окубо фыркает, возводит взгляд к потолку, но присоединяется к нему: тоже оценил юмор ситуации. — Я готов ее рассмотреть, — говорит Кидо, когда получается отдышаться. — Однако у меня есть несколько условий, которые я хотел бы обдумать, прежде чем обсуждать… У него снова есть план, и раз Окубо так отчаянно в нем нуждается, Кидо непременно этим воспользуется.