Белокурый ангел

— Уходи, — сухо и бесцветно слова сошли с её губ, помада на которых совсем исчезла, размазавшись по щекам. — Без скандалов, без нытья, просто уходи.       И Лаура, гордо голову задрав, ушла, сбежала, поддалась. Ветер перемен унёс её, как осенний ветер уносит жёлтые березовые листья. Не в перый раз расходятся, хотя и расходом это назвать сложно, - простой отдых друг от друга, передышка между нескончаемой нежностью. Взрослые люди, всё понимают, всегда после возвращаются белоснежными аистами. — Звякнешь, как захочешь потрахаться, — эхом разнеслось по квартире, отразившись от плитки, перед оглушительным хлопков двери.       Только в этот раз таймер, необходимый для отдыха, вдруг забылся, продолжив тикать дольше положенного. Мария не играла, не хотела промежуточного покоя, - она выгнала Лукину из своей жизни, вручив все подаренные, засохшие цветы. И, роняя их мёртвые лепестки, но стараясь сохранить хотя бы частичку всех роз, подсолнухов, ромашек и пионов, Лаура сбежала. Ущербски, всё оглядываясь на озлобленные глаза, ища в них хоть каплю сострадания, вины, вспыльчивости, неправоты. Но каждый раз только натыкалась на ещё более острый, словно стрела, и уверенный взгляд.       Третьякова вдребезги разбила линзы её очков, в щепки разнесла все подаренные глиняные статуэтки, словно зимний вихрь, разрушила на мелкие обрубки досок ветхий дом Лауры, сожгла мосты, а с ними и распечатанные на дешёвом чёрно-белом принтере фотографии.       Вот от первой остался пепел, только краешек колеса обозрения ещё виднеется, - начало осени, первый поход в парк, лужи и мокрые берцы. От первых холодов спасает карамельный раф и невесомые, непередаваемые соприкосновение пальцев, трущиеся друг о друга обручальные кольца.       Вторая только ждёт щелчка зажигалки, - Третьякова сидит на подоконнике, смотря на свои болтающиеся босые ноги, старшая, облокотившись на стену рядом, зачарованно и словно моляще о единичном взгляде смотрит на неё.       Третья, кажется, нарочно «забыта» в кошельке, - съёмки третьего сезона, общее селфи девочек, а сзади, обведённые красным маркером в сердце, Лаура, чья рука сжимает хрупкое плечо возлюбленной.       А вот эта самая рисковая, самая любимая, самая родная, та, от которой будет обиднее и больнее всего избавиться - поцелуй. Руки с тёмно-синими венами трепетно держат тонкую талию Марии, чьи ладони нежно легли на плечи, кончиками пальцев зарываясь в волосы. Очки Лауры сползли на переносицу, запотев от горячего дыхания, бёдра прижаты друг к другу. Боже, как долго пришлось уговаривать на то, чтобы сделать эту фотографию! И как мало она теперь значит.       Как будто рак, клетки Марии остались в организме Лукиной, переодически напоминая о себе бесконечным голодом от нехватки этих нежных, вечно алых губ. Третьякова - наркотик, болезнь. Но всё равно, давясь, Лаура поедает тишину своей любви ложками. До одурения хочет выплюнуть, но всё же покорно сглатывает собственные чувства, кривясь. Они оставляют внутри неё кровоточащие раны.       Но не хотелось её забывать. Хотелось забываться, забываться в её теле, в её нежности, в её ключицах с алыми пятнами, в её коленках, в её бледной коже, в её растрёпанных, незавитых волосах, в её до смешного неаккуратных губах, в её манящих, повесивших тяжёлые кандалы на шею Лауры, глазах. Хотелось никогда не отпускать её образ из головы, никогда не отпускать её саму из своих цепких рук. Хотелось, как канарейку, запереть её в золотой клетке и любоваться каждый вечер.       Поймать бы её, как маринист ловит образ моря, прижать и не отпускать. Всё изменить и перестать ощущать постоянное, необъяснимое чувство вины. Не обняла, не осталась тогда, не попыталась поговорить. Просто поддалась ей, выполнила импульсивное желание маленькой девочки, что просто требовала внимания. Стыдно.       И всё же, Лаура - камень. Только не громадный булыжник; не острие в море; не массивные камни берега, по которым прыгают дети; не скалистые обрывы. Она постройка из камня. Слабая, хлипкая, сделанная руками неумелого архитектора и неумелого строителя. Совсем скоро покроется трещинами, из которых будет сочится алая жидкость. Затем небольшие каменные кусочки будут отпадать от неё, падать на землю, стираться под ногами людей и шинами машин, а те, что не исчезнут в первое время - доберутся до рек и лесов, исчезнув там.       А после из-за трещин обломится кусок побольше. Колона. Вторая. Треугольная крыша. Третья. Фундамент начнёт рушиться вслед. Четвёртая. Опора потеряна, - остаётся лишь ждать достаточно сильного порыва, а затем безнадёжно смириться.       И вот сама Лукина, собственной персоной, - разваленное здание с брошенными на нём неудачными чертежами, за которым уже едет трактор, чтобы убрать безобразные обломки.       Старшая тонет в кровавом океане ненависти не по своей собственной воле, Мария не даёт ей вздохнуть. Ограничивает от малейшей частички воздуха, которая могла бы спасти ей жизнь. Перекрывает дыхание. Ни в коем случае не даёт выжить, даже когда жалость пробирается до самых костей и отравляет мозг.        Третьякова вогнала женщину в эту яму самокопания, и она останется здесь навсегда. Увековечит себя в памяти этих жутких волн, без конца накрывающих её тело. Растворится незаметной, погасшей звездой в мутной воде и опустится на дно, не оставшись в памяти близких людей даже самым крохотным и заброшенным в самый дальний и пыльный угол сознания воспоминанием.        Младшая перекрыла любой возможный выход, - чтобы Лукина оказалась в ловушке, где только её душа и бескрайняя вода, явно превосходящая женщину в силах, ведут нечестный бой, в которым директор останется проигравшей, но будет только рада этому.       Лаура задыхается. В цветах, что проросли и засохли в ней, в непогашенных чувствах, в захлёстывающем жаре, в разбитых парных бокалах, в очередной неконтролируемо выпитой бутылке вина. Недостижимо оказалось хотя бы перестать по ней убиваться. И, кажется, стоит только сделать пробную попытку выбраться, вырваться, вздохнуть - как голову тут же снесёт от любви.       Будто Третьякова преследуете старшую, как призрак первой юношеской влюблённости. Мария, дорогая Мария, если бы она понимала, если бы она хотя бы догадывались о том, как Лаура пылает, погибая от пожара, трескаясь, словно бревно, в огне. Она тонет в ней, тонет в волне своего же влюблённого взгляда. Она невыносимо сильно любит, разрушаясь.       Её кровавый океан собственных мыслей утопит Лаура, она это знает, поэтому уже не пытается вытащить себя оттуда. Её голова в какой-то момент превратится в пустоту, которая заполнится бушующей водой. Её сердце окончательно разобьётся, как фарфоровая ваза, и его осколком разлетятся по всему организму, разрезав его изнутри.              Как же хочется вынуть это тяжёлое, бессмысленное сердце. Вырвать и отдать ей — раскромсала на части, так пусть теперь забирает. Хранит в специальной колбочке, ставит на самую заметную полку в своём кабинете. Гордится. Выложит из кусочков своё имя.       Нет, невозможно это отпустить. Мария - солнце, слепящее солнышко. Лукина разбилась для неё, растерзала себя, распяла себя на осколки, чтобы Третьякова могла сиять. Чтобы её лучики отражались всеми цветами радуги от её нелепых, расколотых на маленькие части зеркал. И как, оказывается, сложно было опустеть, забыть. Как невозможно было оборвать тяготившие крылья, подаренные её белокурым ангелом.