Ему страшно

Дилюк задыхается в трупном запахе. Он не слышит ни мыслей, ни плача, ни самого себя. Он стоит на коленях, склонив голову, а губы невольно кривятся в беззвучном крике. Он боится. Пальцы трясутся, руки дрожат точно у смертельно больного; он жмурится, сжимает кулаки, борясь с больным желанием расцарапать грудь, вырывая и разрывая в мелкие клочья мечущийся комок черной боли, что мешает дышать. Дилюк стоит на коленях перед ним, сжимающего в окоченевших пальцах мертвеца обломки его меча. Ему страшно. Кэйа глядит пустыми белесыми глазами в черное небо; он обнимает его за плечи, с отчаянной исступленностью прижимая к себе. Дилюка бьет червивая лихорадочная дрожь, щеки опаляет буйным цветом болезни. Он целует его в лоб, пальцами осторожно распутывает слипшиеся от крови волосы, и качает в объятиях, точно младенца. Тайком, воровато надеясь на эфемерное, милосердное чудо, целует губы, холодные и горькие; утопает в отвратительной сладости смерти, содрогаясь в каркающем смехе, и целует, целует, целует. Целует пальцы, самые кончики, едва касаясь губами — как прежде делал в насмешку, покрывает поцелуями щеки, как когда-то расцеловывал слезы, целует в лоб — как некогда на прощание, в знак утешения, обещая; зарывается носом в волосы, обнимает с яростной силой, больше всего на свете боясь отпустить. Он потеряется без него. Дилюк не слышит его сердца. Не чувствует дыхания, не ощущает, что он жив, не находит его. Его — неизменной части разума Дилюка, сердца и души, — нет. «Я защищу тебя». «Я спасу тебя». «Я люблю тебя». Он мертв, а тело — словно изломанная фарфоровая марионетка с оборванными нитями в его руках. Его голова покорно и страшно тяжело откидывается на плечо. Дилюка тошнит от крови во рту, гнили на душе и трупа на руках. Сердце в его груди бьется израненной птицей о клетку ребер; громко и быстро. Он заперт в собственной тюрьме из костей и плоти; он ушёл, оставив его далеко позади. Рангвиндр знает, что пока держит его — он не одинок. Отпустив, он пропадет. Дилюк страшится одиночества. Дилюк не может вспомнить его имени и их первой встречи. Он один; ни души вокруг — он ничего не слышит и видит лишь рваный порез, вспоровший его горло. Его жизнь ушла куда-то далеко, растворившись в звездном свете и мерзлой, черной земле. Ему не угнаться. Дилюк знает, что его больше нет. Дилюк знает, что никогда не осмелится и в мыслях сказать, что он мертв. Его могила будет глубже его любви.