Ловушка темноты

      «Где утопить врага: в вине, в любовном зелье,             Исконного врага больной души моей?»

Марианна сильная, справится. Сама об этом знает, чертыхаясь нервным шёпотом за бегущие из глаз ручьи. Горячие, быстрые. Смотрит в витражи мрачных покоев, рвёт сердце на части, вспоминая о доме. Семья, друзья, осколки её размеренной жизни – всё это в тумане, в инее через занавесы слёз на длинных ресницах; всё это словно накрыло, укутало белым саваном.

Но вместо савана на Марианне белое платье.

Марианна невеста. Ещё чуть-чуть, ещё совсем немного – час, не больше – и жена. Ей пора уже позабыть о беззаботном прошлом, похоронить всё инфантильное, глупое, трогательное заживо; растворить в памяти, без сожаления и этих слёз, лживых, деланных, слащавых. Они ни к чему. Марианна не несчастна, она знает, что делает, знала также и на что шла – сама так решила, так что жалеть уж не о чем. Платье на ней красивое, блестящее, с длинным подолом и прозрачной, струящейся фатой; пойдёт в нём по холоду, этой осенью беспощадной и багряной, под алтарь. Жалеть ни за что не нужно. Не достойно, не надо. Её и подавно. Марианна даже улыбается; смущается, игриво сверкая глазками, разглядывая лоскуты мерцающей ткани. Перламутровые переливы в бликах уходящего солнца, ложащихся через пыльные стёкла на стены. Известняковые серые стены.

Насмешка. С натугой, притянутая за уши.

Что ей, готовой и решительной, до тех дней? Что до детства, – весёлого, но короткого, – что до постоянных нравоучений отца? Всё пустое, пройдёт незаметно, бесследно, и глазом моргнуть не успеешь. Что же до старых мечтаний, что до ушедшего, до навеки остывшего? Всё, что являлось причиной искрящихся в зрачках огоньков, языков пламени в трепетном сердце, прельщающих и жарких; что с любовью когда-то перебирали её длинные пальцы, лаская, оберегая, сдерживая; встряло лезвием в рёбра. Пронзило насквозь. Иссякло, выгорело, исчезло всё хорошее и доброе. Погасло в её далёком и трезвом настоящем. Окружающее давно как не в розовом и совсем не лёгкое – вокруг неё ни вечно зелёная долина, ни поле орхидей, тюльпанов и роз; ни шпили родного дворца; ни звон колокольчиков, разносящийся гимном праздности на ветру. То сплошная тщета, беда для расчёта, бремя, промах за промахом. Пошлость, нищета былого. При том какая нищета... гордая? потому что в блеске, достойная разве? – непереносимая!  Марианна уже не ребёнок, не верит в сказки, не слышит уговоров сестры; не ценит слова – в них одна неправда. Там, дома, в её легкомысленном смехе и быстротечности будней было слишком много неправды. Слишком много ошибок, много утрат, невосполнимых, тупых и стремительных. Королевство, где когда-то родилась и выросла, чахнет поминутно, престол ломится от тяжести золотых доспехов – отцовских доспехов, его внушений, его взглядов. Оправится самим уж невозможно, Марианна понимает это, поэтому действует. Поэтому и не жалеет, не робеет, не вздыхает обречённо и тоскливо в запотевшее окно. Ей не холодно. Она научилась жить, привыкать, жаться вплотную, всем телом к леденящему, жёсткому; разбираться в смысле вещей. И в людях, кстати, тоже. Пускай ей не завидуют на родине, пускай сострадают, шепчутся и водят по главным улицам траурное шествие; и синие глаза её сестры полны болезненной скорби, дрожат от обиды и непонимания. Детского непонимания. Марианна всё же красивая и белый ей очень к лицу. Донна поймёт это как-нибудь попозже. Когда повзрослеет. Когда мир вокруг неё так же внезапно рухнет и из недр памяти потянет чем-то гнилым, разлагающемся. Когда истлеет в ладонях с чернотой то, что казалось всё время прочным и правдивым. Марианна заворожённо разглаживает своё чудесное платье, думает о чём-то не сложном – так, просто чтобы занять голову пустяками. Вспоминая что-то ненароком дёргается, осматривается по сторонам: должен ведь быть где-то её свадебный букет, лентой перевязанный, из лилий, гортензий, розовых и жёлтых. Должен быть где-то выход в сад – тёмный, заросший, кучерявый, влекущий прямиком к болоту; обитый всюду вязкой тиной и можжевельником. Должен быть где-то и её жених, хлопочущий о приготовлении к торжеству – угрюмый, бледный, сосредоточенный. Натянутый и тонкий ужасно как струна. С губами ломкими и линиями лица слишком резкими, острыми. Впивающимися, колющими. Это её суета; сухая, шероховатая на ощупь повседневность. Марианна мириться с ней, не борется; не пытается бороться. Она, наверное, даже готова полюбить её, принять в сердце навеки, уже без оглядки. Потому что так будет правильно и удобно. Но ей тяжело, внутри неё всё комом воротиться, подступает к глотке, рвётся наружу беспокойным роем мясных мух.       Была бы эта суета хотя бы на немножко помягче, по нежнее, покладистее... Ну, неужто не может? Неужто не освоиться ей в этом глухом и тёмном замке? В сырости, в тени, в тишине... Марианна едва знает своего будущего супруга. Видела его пару раз, встречала, кажется даже что-то говорила ему – громко, не шёпотом и не на ушко. Он был плох, отвечал скрежетом и старательно уворачивался от её внимания: взгляд отводил, фразы обрывал, чувства, даже самые малейшие их выражения, прятал за железной мантией некой официальности; необходимости их примирения, сношений, брака. Не его заботы, не его волнения. Он был бесцеремонен и жесток. Марианне он сразу понравился. Марианна его уважает. Эта тощая стать соблазнительна, безобразный вид развлекает её больное – (конечно, от холода; знобит ведь сильно, аж зубы друг об друга стучат) – воображение. Он не был бы так привлекателен, не будь так ужасен, осклаблен, загадочно-уродлив. Истинная диковинка! Марианна не видела раньше таких существ. Они странные. А всё странное так или иначе пленяет. Марианна настоящая пленница – по собственной воле или без неё, неважно; это уже мелочи. Такие жалкие мелочи. Марианна всю жизнь видела иное, привыкла к другому, к другим; более красивым, сладким-сладким – приторным порой до тошноты, – обаятельным. К лицам манящим, живым и упругим. К коже нежной, мягкой, бархатной и тёплым прикосновениям. С линиями утончёнными, плавными, гармоничными – в известной и общепринятой степени приятными. Их называют прекрасными. Марианна привыкла к прекрасному, жила бок о бок с ним – прекрасное ей навязывали с рождения, его прививали, ему обучали ежедневно. Ей были чужды его противоположности, его цена и изнанка. Её впервые так влечёт нечто ненормальное, непривычное, непрекрасное – отвратительное. Опрятные, вычищенные; с глазами раскрытыми, светлыми, с ровной осанкой и волнительным, страстным трепетом пары пёстрых крыльев – шелестящих, лазурных, тонких. Окружённая красотой, ней не обольщённая, не заворожённая. К ней Марианну не тянуло, не возбуждали её мысли ласковые образы, не воспряли ввысь над землёй, хоть с той же парой чудесных крыльев – сносных, ярких, сливовых. Марианна принимала прекрасное как должное, без упоения и поэтического восторга. Без экстаза, с кротким, понятным для своего положения и статуса умилением; отрадно. Но никак ни сильно, ни радостно, не до благоговения, неинтересно. Бережно, даже слишком как-то скупо, чересчур естественно, – Марианну не раз бывало обвиняли в высокомерии, замечая в её сдержанном тоне нечто брезгливое, очень взыскательное. Хотя она никогда ничего не искала, не ковырялась во внутренностях излюбленных искусств, не изучала их вовсе; потому что не было желания, не увлекало. И дело тут не в отношении, не в снобливости и не в характере. Дело во вкусе.       Замок Болотного короля громоздкий и мрачный; гоблины, его коренные жители, – мерзкие создания и всё что их касается, будь это архитектурой или мыслью, тоже мерзкое. Нескладное, угловатое, вздутое или коренастое; размякшее и твёрдое – что-то не имеющее определённой формы, симметричных черт, гармонии. Их кожа – наждачная бумага; конечности высушены, растресканы. Ветры тут сильные и пробирают прямо до костей, так что уже и ладони Марианны успели зачерстветь, губы обветрились и порвались; на них появились болячки, которые приходилось постоянно облизывать. Даже нет, не приходилось, скорее просто хотелось; надобности в этом не было. Это, говорят, даже вредно делать.

В замке короля вообще было много чего вредного и непрекрасного.

Его жители, увы, совсем не очаровательны, глаза у них мутные, и по рыбьи расставленные. Их хватки расторопны излишне, движения отрывистые, резкие, быстрые – похожи на конвульсии, одарённые грациозностью членистоногого. Ни голоса тонкого, высокого; ни песен весёлых и звонких; ни танцев, никакой роскоши и изяществ – грязно, засаленно, темно. Гоблины – не феи; они не аккуратные, не милые и не ласковые, их внешний вид тяжело передать словами, и в голове Марианны он усваивается с просветами, не полностью, как бы нетрезво и неясно.       Одутловатые и как прокажённые; большие и маленькие, земноводные, стрекочущие или противно жужжащие своими ветхими крылышками – неразвитые отростки из плоти, черенки. Окутанные сумраком, дети бездны, той самой изнанки прекрасного – сырости, слякоти, холода и грязи. Темноты. Их король, жених Марианны, устрашает. Высокий-высокий, согнутый; весь в хитине, плесени, мхе; опоясанный тусклым ночным светом, призрачной дымкой сияющей по его долговязому туловищу. Его глаза стеклянные, будто бы пустые, имеют жуткий голубой оттенок. Ужасно голубой! Марианна не видела раньше такого цвета: как туман, дымчат и стушёван, с особенным фосфорическим свечением. Наружность тоже тёмная, руки длинные непропорционально и плоть на них жёсткая, шершавая, вся в мелкой россыпи из бородавок, струп и гнойничков. Зацепок, заноз торчащих. Вообще вся его фигура была будто бы постоянно в тени: уходит от света, увиливает от её выпытывающего, мученического интереса, коченеет намертво в сырости и мраке. Вся уж породнилась с мраком, стала единым целым со зловонием, чернотой. С болотом. С Темнотой. Марианне не нравилась Темнота. Не должна была по крайней мере, не могла. Но ей всегда нравилось думать, что там, в ней, внутри; что она таит и что мешает разглядеть? Какова изнанка прекрасного?       Аж сердце замирает от таинства всего происходящего, ожидаемого, предначертанного! Недавно ведь Марианна только и могла что играться с фантазиями такого сорта, шалить, по-девичьи смеяться. Теперь же она оказывается участницей собственных представлений. Такой же частью, пусть самой ничтожной, этого мрачного мира, как и её будущий супруг. И это так... волнительно, больно, смешанно, непонятно!

Странно, странно, странно!

Марианна ударила кулаком по стене. Сделала глубокий вдох. В голове какая-то путаница, в теле мандраж и всё кажется кружится у неё теперь перед глазами: где ж её покои, где балкон с видом на террасу? Где Донна, где отец, почему они не рады, почему не заливаются смехом и почему не сопровождают её? Марианна потягивается к окну. Почему сейчас осень, если она всегда хотела венчаться в апреле? Почему здесь, чего бы не там, во дворце? Почему часы бьют так громко и заунывно? Почему так больно ей сейчас дышать, почему будто бы грудь разрывается от объема в ней горячего и сухого воздуха? Марианне пора уже выходить, её ждут – жаждут. Но в последний момент решиться ей всё сложнее, порог из комнаты, казалось бы такой неуютной, переступить невозможно. Ей страшно отдаваться новому, постороннему миру сполна, окончательно; ей неловко быть тут настолько уязвимой, доступной для леденящих объятий сумерек. Ей впервые становится не по себе, мурашки бегают по коже, колют тоненькими холодными иголочками. И от этого даже щекотно... внутри, глубоко, посередине где-то щекотно.       Не так. Надо идти, надо выходить, спускаться скорее. Все собрались, вот-вот прибудут её осматривать – и Донна! Донна тоже уже едет! Нарядная, готовая её встречать, целовать, утешать и бросаться на шею, тычась мокрым носом в плечо. И он тоже её ждёт. И это хорошо, что ждёт; что вытянул шею и так хищно озирается, словно выпытывает гостей. Он напряжён и, – Марианна предугадывает это, – он требует её проведать. Он зол? Скорее возмущён, сметён... Может чуточку озабочен, полагая, что смышлёная принцесса посмела сбежать через окно прямо перед свадебной церемонией?       Марианна ухмыляется. Она довольна. Весьма. Берёт в руки букет, прокидывает на лицо фату и ступает прочь из серых покоев.

Она решилась. Наверное.

Лучше об этом не думать, оставить всё как есть – естественным течением времени, чистым и спокойным потоком несущихся по кругу мыслей. Сотни воронок и отмелей. Не нужно разбирать на части, анатомировать, не нужно расчёсывать незажившие ссадины; не нужно ломать голову над тем, что уже и так понятно, предрешено. Заготовлено. Это занятие угнетает, обременяет её хрупкие плечики грузом несоизмеримой с силами ответственности – Марианна устала. Устала за себя беспокоиться, устала на себя давить, загадывать, трястись всем своим тонким тельцем от восторгов и аффектов – таких сильных и порывистых, пробивающих сквозь ткани органов каким-то эпилептическим припадком. Что озноб берёт, что сердце хочет выпрыгнуть из груди, закричать!       Марианне не страшно. Давно уж как. Кажется привыкла. Она с задранной головой спускается в обитель Темноты. Каждым новым движениям заранее готова, податлива соприкосновениям с Её чарами. С Её играми, силуэтами, образцами. Напряжённость момента её заводит, внутри всё скручивается от избытка чувств, доводит до кипения, смешивается.                   Неразборчиво: Марианна рада, Марианне интересно, Марианна опасается; бьётся, режется, хочется и колется. Ещё ничего казалось бы не произошло, а она уже готова растянуться в терпкой, долгой истоме. С плотно закрытым, (зашитым), ртом и широко распахнутыми глазами – пожирающим, поглощающем всё-всё взглядом. Голодным. Её безумие видит сестра. Зрачки расширенны, взгляд иступленный и губы – тёмные, пунцовые, – подрагиваются. Шепчут. Она замечает что-то неладное, неспокойное. Страшное. Тут же расстраивается, намеревается подойти, взять за руки, встряхнуть её, но не может. Думает, что не может утешить, подбодрить, заклинать Марианне, что «всё будет хорошо»; что «всё наладиться». Не понимает, глупышка, что это ни к чему. Марианне бы следовало самой её подбодрить, поцеловать в лоб, уверить в своём здравие – не способна. Будто бы по раскалённым углям идёт: осторожно, боясь оступиться, с глазами дикими и осанкой изогнутой; готовая к прыжку.       Она и готовится к нему, к порыву. К забвению, к полному принятию. Безоговорочному и безвозмездному. И от этого распирает. Марианна дышит так быстро и глубоко, что у неё трещит грудина, из неё сквозит. Ладони похолодели, она нервничает. Пути назад уже нет. Она его и не ищет, проскакивает юлой мимо парадных арок, играющих взглядов, оваций и слёз, бежит под посмурневшим небосводом к алтарю. Не смотрит под ноги, не хочет расстраиваться от вида запачканного слякотью подола; бросается вперёд.       Собирается дождь; на кончик её носа, на острые плечи и декольте падают крупные капли. Дождь грозится быть сильным. Он всё смоет, всё простит. Очистит, примет. Их венчают. Часовня из чёрного камня, забористая и остроконечная. Свет падал на Марианну сквозь маленькое окошко-дырочку – освещал последними лучами; бледными, слепыми, как глаза её жениха. Она испуганно обжигается об него, когда тот берёт её под руку, ведёт, разглядывает сквозь фату. Ухмыляется своей некрасивой ухмылкой, оголяющей, (будто бы нарочно), все его острые и кривые зубы. Не ясно счастлив он или злорадствует, уповает ли на её расположенность или проводит расчёт: зрачки его мигают тусклым светом. Оно почти ничего не выражает.

Почти. Это почти и нужно принимать.

Он произносит клятву своими тонкими, шероховатыми губами. Она говорит хрипло, осевшим голоском, упавшим куда-то вниз, загустевшим, грудным. Ему кажется, что нараспев, его свисшие плечи сводит словно от блаженства, он прикрывает веки довольно и сладко. Какой же только это нараспев? Голос у неё ведь успел продрогнуть, его коснулись первые заморозки и звучит он грубо. Кротко и сбито. Ему мешает гул, сотрясения неба, рокот толпы – сотни гостей и сотня издаваемых ними нечленораздельных звуков. Народ смешался, спутался и речь сменилась бранью. Вавилонское столпотворение. Клокочущий рой москитов в ушных тоннелях.       Но ему нравится – Марианна знает. Нравится думать, что она поёт; что приносит сюда свет, сама его излучает, сияя совсем поблёкшей улыбкой. Он пробует до неё дотронуться. Марианна тоже. Ей надо осваиваться, привыкать; надо полюбить. Она сама этого хочет, не заставляет, но тянет, тянет себе нервы за ниточки поочерёдно, – намеренно приковывает к нему внимание, позволяет цепким пальцам ухватиться; сама себя уговаривает, натаскивает на подобное. Касается его в ответ. Сначала скромно, едва ощутимо, непроницаемо. На аккурат, невзначай. Она накрывает его руку своей ладонью. Подушечки её пальцев – льдинки, ногти подточены, рука утончённая – от тревоги пульсирует – на его ломкой, жилистой, с кожей рыхлой, огрубелой и твёрдой. Марианна протягивается по ней, обводит предплечье, рисует невидимые линии чуть дыша. Вперёд-назад, вверх-вниз, по бугоркам, впадинкам, язвам и рытвинкам – они царапаются, задираются, чувствуются. Упираются к ней вплотную. Марианна делает всё умело, тонко. Краем глаза видит, как его сложенные губы-нитки растягиваются в подобие улыбки – ненатуральной, вздёрнутой. Ему приятно, а её, изучающую и чуткую, пробирает отвращение.       Ткани. Кожа. Эта ужасная кожа; лицо, изборождённое морщинами, шрамами и бородавками. Хитина. Крепкая, как броня, обросшая; плотно прикованная к телу, утяжеляющая его, сдавливающая. Марианна брезгует, кривится, наощупь она неприятна. Она отступает сейчас, убирается в сторону, чтобы продолжить потом. Ей интересно. А он смеётся над ней: поймал всё же на выражении?       Смеётся злобно, потому что его глаза – эти бездушные, впалые глаза – сверкают. Инфернально. Интерес Марианны только возрастает, усиливается неравномерно от масок ужаса на лице знакомых. Они восковые, потупленные, узкие. Радужка в глазах блестит, в них застыли слёзы; некоторые корчатся от омерзения, их пробирают спазмы. Ей сочувствуют, дай волю и прилипнут к шее, захватят и удержат-удушат, оборвав её настрой душераздирающими криками:

«Нет! Так не должно быть! Не надо!»

А Марианна только рада этому, почти что сама хохочет – насмехается. На зло им теперь тянется, обращает его к себе с распростёртыми руками. Развязывается вся, крутится, оголяется; заигрывает, чтобы сплестись с ним воедино – губительно медленно, отвратно, с постепенным поглощением. Наращиванием, обрамлением. В себя, в себе – глубже, как можно быстрее, до точки не возврата.       Но ещё не вечер, они не одни. Церемония продолжается и новобрачных поздравляют; а нельзя ведь доводить гостей до припадка. Неудобно, стыдно – нагими прилюдно. Марианну утешают кривя душой, иногда бесстрашно, смело заявив при всех: «не повезло»! Его совсем чёрство, формально. Всё по высшему разряду; все одинаково: напыщенно, долго и обязательно с гостинцами. Марианна взбудоражена, она не может усидеть на месте, и это видно. Гости качают от досады своими тяжёлыми головами, предчувствуя её неминуемую болезнь.       Хотя Марианна не больна! Она, быть может, впервые в жизни так здраво видит. Себя. Впервые находит силы, полна этих невероятных сил; так яростно готова всё полюбить, облобызать: сырость, слёзы, осень; тремор, дряблые физиономии, слякоть под ногами и во рту, холод под кожей; укоры ближних, жалость и страх; сине-зелёные узоры плесени, пробившие сердца и стены; когти, безобразные когти, закоулки, грязь и томный, ржавый скрип распахнутых дверей, – всех-всех, всё. И его. И Темноту, которая его скрывает. Это ведь чудо. Чу-до – не помутнение рассудка.       Это её выбор, лазейка к исцелению. Это спасение, а не трусость; не мяклая и шаткая реальность под ватными культями – глядеть на мир из щёлочки, отвергая из окружения всё непристойное.

Непристойное тоже прекрасно.

Марианне хочется в это верить.

Этот день пасмурный и зябкий, моросящий, тоже прекрасен. Церемония мрачная, вместе с клятвами, данными ими с трудом; праздник опухший и вялый, в опавших, сухих, разбитых листьях-останках. Даже грустно, что он, день, подходит к концу.       Темнеет. Ночь, как туман, ползёт внутрь, ложится дымкой на пол. Их оставляют наедине. Вдвоём, в широкой зале, без убранств, с громоздкой ложей – кровать похожа на морскую раковину; на её изгибах полипы, китовые вши и водоросли; бельё бежевое, желтоватое, свёрнутое как моллюск. Свет с отливом мака, приглушен. Носками туфель Марианна упирается в каменные ступени – они прилегают к гигантской раковине; поднимают её, зовут. Вместо окон напротив её правого локтя иллюминаторы и из них сочатся, разрезаясь в длинные рукава, лунные дорожки.

Это супружеские покои.

Это её выбор... Она готова.

Марианна задумчиво оглядывается, он стоит сзади, его тело там, за её плечами. Смотрит на неё внимательно, обездвижено. Как статуя. Кажется он мёртв.       Марианна прежняя, уверенная и в ожидании, несмотря на то, что ноги у неё подкашиваются, а в затылке ноющий гудок, будто обухом ударило.       Она хочет любить, хочет понять, принять. В себя!

      А он готов? Она его волнует?

Невыносимо попадаться в ловушку его взгляда. Бессмысленную и бесконечную.

Тенета.

Он больше не усмехается, не морщится, пластая оскал лица волнами морщинок, оспин. Ничего нет. Только мигание глаз и складность верзилы – поза хищника, монстра, который нисколько не бережный, не учтивый и не знакомый. Научит её любить по-своему; принять себя всего без повода, оснований и без остатка. А Марианне всё-таки не страшно. Даже так, с этим взглядом исподлобья. В полумраке. Один на один с чудовищем. Нет, ни капли. Уже отмучилась, переболела; сомнения стихли в шумном дыхании. Марианну уже разъело от предзнаменований, выжгло, оставили только пустоту – дыру, зияющую и зудящую, которую нужно (необходимо!) заполнить.

Любовью. Странной любовью, одержимостью к безобразному, к непрекрасному!

      Маковый сумрак, алый и густой как кровь. Бельё разглаживается волнующе, в дрожащих изгибах как жидкость; скользит об гладкость её кожи атласно – Марианна забирается на постель. Садится поудобнее, раздвигает ноги, изучает через упавшею на глаза чёлку. Она его, он её. Трепетная, парящая, стройная. Она – бархат. На ней белое, чуть прозрачное, лёгкое. Она нежная, истомлённая; тает от того смрадного холода, который источает его чахлая плоть, как свеча; течёт горячим воском, нектаром, смолой, вяжущей челюсти. Он её смакует.       Движения, взмахи рук и вращение бёдер. Он сжимает ей запястья. Его пальцы жёсткие, на них изогнутые когти, негладкие и длинные. Обдаёт кипятком, над лепестками губ выступает пот, когда его пальцы – паучьи лапки, перебегают по её розовому и живому телу. Им интересно пробираться повсюду, они настойчивы и любопытны, а Марианна не жадная. Она раскрытая, раскованная, без чехла из принципов и тканей – лежит, как на продажу; для эксперимента она доступней любой проститутки.       Его габариты неправильные, их сложно измерить. Их тяжело вмещать. К сочетанию запахов, к трению об его омертвелые конечности привыкнуть тяжело – Марианна дрожит и стискивает зубы. Собственный рот стал на вкус как грязь. Ей хочется взвизгнуть. Это тоже прекрасно, это дарит ей нечто – впечатление. Такое осязаемое, красивое в эфире из её мечтаний; его можно было бы коснуться, в нём можно раствориться.

Она – это впечатление, он – впечатление; всё то, чем они сейчас занимаются – тоже впечатление. Оно в этой комнате, но не рядом: оно в них.

Дорожки из сомкнутых губ – сладких и пышных к впавшим, приклеенным к зубам; протиснутых друг к другу языкам, влажным и запутанным. Поцелуй. Конвульсии тел, их сокращения, быстрые, медленные и отрывистые выпады. Всё проходит не гладко; экстазом, граничащем с болью; возможно, экстазом от боли – тягучей, пряной и с мякотью, которая горчит и забивается в щели дёсен. Они целуется, раскрывая губы, втираясь в рот до дёсен.

Он больно кусает её.

Марианну от избытка ощущений укачивает и она туже говорит, прижимается к нему плотнее. Падает в его жилистые руки, а он замыкает их на ней как прутья клетки. Чувства внутри неё покалывают и танцуют; она словно упала, обессилив; провалилась тут же, на этой кровати, в другой мир: заставленный, тёмный, красивый, но с битым стеклом на полу – кристаллами и самородками, которые вонзаются в её пятки и ладони. Смущения в ней нет. Иногда, когда он позволяет, она пытается рассмотреть на его лице следы оргазма – эта мягкая лепнина преображает.       Их поведение больше похоже на припадок, чем на любовь. Это эксперимент, который противоречит природе. Природа словно мешает, потому что Марианна не может принять его полностью, до основания. Он стонет и стоны его заглушенные, хрипые и рваные, забитые. Похожи на смех – он знает, что природа не может им противоречить; её рассудок стискивают старые предрассудки. Что ж Марианна по его совету сбрасывает и их.       Она всё из себя уже сбросила – изнасиловала, порвала, перевернула в себе прекрасное. Растлила, разбила ему нос, прогнула навзничь и изготовила настил для извращений. Она вникает в шёпот мужа. Играет теперь по мотивам Темноты – его покровительницы, слушает звуки Её флейты и идёт на их зов. Она правдивее, чем красота. Она чище, натуральнее. Даже если проявления Её строгой воли и выглядят как спазматическое сношения хрупкой бабочки с пауком, жутко раскинувшего на ней – то тут, на груди, то там, на бёдрах, – свои мерзкие лапы. С жёсткими ворсинками, чёрные.

Разве это не есть принятие? Самое глубокое, меткое и полное?

Разве это не любовь?

Пока нет. Ещё не готово.

      В Марианну врывается он, его жидкость – кислота, яд; пронзает кинжалом, бьёт наотмашь, и она кричит от внезапности и проникнувшего внутрь потока; он внизу её живота, ощущается замороженной глыбой. Растаявшей в ней.       Паук выпрыснул в свою жертву пищеварительный сок. Марианна чувствует как по её телу растекается Темнота, Её порывы, Её сласти, Её наклонности. Которым Марианна старалась следовать. По собственной прихоти, по Её ласкающему ухо пению. По его примеру.       Темнота оголила перед Марианной изнанку прекрасного. Темнота владеет ней, Темнота испытывает её, заставляет содрогаться под собой; окисляет и разносит её внутренности, освобождает, чтобы наполнить их Своей кровью – Любовным Зельем.

Марианна чувствует себя странно. Она странная.

Марианна счастлива. Она получила всё, что хотела.