мой любимый цветок

— Головой ударился? — спрашивает Алтан. Вадик так и представляет его недоумённое лицо в обрамлении кудрей, и протянутую руку с телефоном, потому что голос звучит немного дальше, и его жёлтый халатик, видит, как на картинке, и по-доброму усмехается. — Ну, не без этого, конечно... — отвечает он и раздумывает, где бы раздобыть контейнер, чтобы принести Золотейшеству шарлотку. Алтан совсем затихает, Вадим слышит мысли, бьющиеся друг об дружку в тишине, только не торопится говорить. Ждёт чего-то. До дома — особняка Дагбаева, поумерь жадность, Дракон, твоя квартира в прямо противоположном направлении — Вадим добирается дольше обычного из-за непредвиденных погодных условий в виде пирога по всему центру. Ладно солнце вышло, потому Поварёшкина и простить за кулинарные шедевры можно. Шарлотка в контейнере, который Вадик попросил в ближайшей кафешке, всё-таки стоит того, чтобы отложить свои злодейские дела хотя бы до завтра. В особняке Вадик сразу идёт на кухню, убирает контейнер в холодильник. Алтана не слышно. Значит, в оранжерее. Крышу нужно будет чинить, это очередные работы, это очередные люди, что врываются в личное пространство, что топают между дорожек, задевая цветы и кустарники, не следя ни за чем хрупким, кроме строительных материалов в их руках. Алтан явно недоволен, к нему лучше не соваться. Вадик тоскливо смотрит на закрытый холодильник: надо было и себе захватить кусочек. Платят Вадику не только за работу, но и за поддержание эмоционального состояния («Твои анекдоты за триста не поддерживают моё состояние, Вадик, иди работай!»), поэтому он идёт в оранжерею, неизбежное должно произойти, Алтану нужно вылить своё возмущение из-за починки крыши, и пусть мишенью станет Вадим. Дверь мягко открывается, выпуская на Вадима тёплый пряный воздух. После приятной августовской вечерней прохлады первые секунды внутри оранжереи невыносимы, кожа тут же покрывается тонкой плёночкой влаги, лёгкие не могут поначалу принять тяжёлый душный, джинсы и кофта липнут к телу. Вадик чуть жмурится, постепенно привыкая к тропическому теплу, и идёт по дорожкам вперёд, огибая кустики с едва распустившимися белыми цветками, перешагивая вьющиеся по земле лианы, склоняясь под ветвями, чтобы не повредить листья деревьев. Ему на растения всё равно, нагоняй от начальства получить не хочется, не в этот странный и забавный вечер. Алтан, похоже, прячется где-то в глуби, на софе лежит его халатик и телефон, рядом на полу пустой пакет из-под грунта и порванная вымазанная в пыли перчатка. За журчанием фонтана Вадим не сразу слышит приглушённый голос. На корточках сидя в зарослях очередного цветущего кустарника, близ дыры в крыше, оттого здесь прохладнее, с собранными в пучок волосами, Алтан копается в земле и разговаривает. — Что ты тут, мёрзнешь? Знаю, скоро дыру заделаем, починим, будешь опять в тепле отдыхать. Не грусти, к земле она клонится. Не клонись, прямо стой. Вот, вот, умница, — пальцы проворно подвязывают стебли, чтобы цветы не волочились по земле. Рукой в перчатке Алтан опирается о пол, другой, без перчатки, гладит бледно-жёлтые лепестки. — Сразу какая хорошенькая стала, пушистая, красота же, ну. А ещё грустит. Завтра вот солнце опять будет, без дождя, так что не волнуйся, принцесса. Если что, накрою тебя. Не бойся. Вот так. Какая красота. Говорит тихо, под нос, без ярких эмоций, но так, словно общается с ребёнком. Голос его чуть выше, не пытается казаться строгим и высокомерным. И не пытается быть добрее, чем он есть. Звучит спокойно, в меру всей нежности, что не успела истлеть за время в клане. Звучит настоящим. Вадим приваливается к стволу дерева, жестом показав кроне, мол, извини, приятель, стенки тут нет, а от такого зрелища лучше иметь опору. Алтан его не замечает. Говорит. — Так, а вы у нас тут что, котятки? Я вас поливал? Я вас поливал. Ага. Какие хорошие. Косматики... А-ай, а это кто? А кто это? Какой малы-ыш! — на мгновение голосок становится совсем высоким. Алтан склоняется, только сгорбленную спину и торчащие лопатки видно, что-то высматривает в кустарнике с бело-зелёными листьями. — Это ты расти у нас собрался? Масенький мой, ты ж моя прелесть... Вадик прикрывает рот ладонью, пытаясь удержать широкую улыбку, кусает губы. Таким он босса своего ещё не видел. Обычно Дагбаев злится на любую шутку, или закатывает глаза, или горделиво задирает подбородок, показывая, кто тут главный. На Вадика направлены усталые взгляды, злые, обиженные, недовольные, хмурые, снова усталые, равнодушные. Алтан бросается словами, как дротиками, зная, что не сможет задеть бездушную рептилию. Вадику всё равно, так-то. А услышать такие слова от Алтана вдруг ощущается как оазис, к которому выходит обессилевший путник спустя дни странствий по пустыне. Вадик и не знал, что у него такая сильная жажда. — А вас мы поставим сюда, завтра здесь будут ходить рабочие, вас точно уронят, разобьют, я их всех уволю за это, ага, а вам-то зачем страдать, сладенькие мои? Вот здесь вам будет хорошо, да, света немного поменьше, зато безопасно... Не грустите, скоро обратно поставлю вас к вашим друзьям, им тоже... одиноко... — Алтан вполоборота разворачивается и замечает его. Вадим стоит, не шевелясь, заслушавшись, что и не понимает сначала, чего Дагбаев замолчал. — Ой, Золотейшество, — произносит он. — Вас ищу вот. Нашёл. Алтан краснеет. От жгучего стыда идёт красными пятнами сначала по лбу и щекам, потом переходит на шею. Он подскакивает, одёргивает растянутую футболку под садовым фартуком, сдувает упавшую на лоб прядь. — Ты!.. — он не вопит только потому, что они в оранжерее, а она и так сегодня пострадала. — Ты!.. — Я, — кивает Вадик и скалится в улыбке. — Ты такой милый, Золотейшество, как с детишками прям возишься. — Да как ты!.. — Алтан не знает, куда деть руки, и возмущённо машет ими, пытаясь подобрать слова. Кусает губы, мотает головой и, дёрнувшись, идёт мимо, срывая вторую перчатку и шлёпая её в карман на фартуке. — Ты ничего не видел. Он проносится мимо, Вадим успевает вблизи рассмотреть его обиженный и смущённый взгляд, обиженный, что Вадим посмел увидеть его таким. — А мне понравилось, — Вадим останавливает его словами. Алтан застывает, полускрытый в листве. — Даже завидно немного, — он смеётся, сам от себя не ожидав. — Ты со своими растениями очень... добрый. Каким цветком мне стать, чтобы слышать от тебя что-то подобное в свой адрес? Воздух колышет стебли, покачивают головами цветы. Последние слова прозвучали уж совсем безнадёжно, всё-таки Вадик не какой-то несчастный романтик, ну, подумаешь, болтает его босс с цветами. Подумаешь, с ним он так никогда не заговорит. — Ну чего вы так смотрите, Золотейшество? — Вадим подходит ближе, ловит и выдерживает удивлённый, серьёзный взгляд, взгляд, в котором явно что-то ещё, что-то, чего Вадим и ждёт, и — боится. — Я вам шарлотку привёз, ту самую. Разогреть? Алтан протягивает ладонь, но, заметив, что она в пыли, останавливает себя, и тихо говорит: — Мне тоже нравится, что ты со мной... работаешь. Поэтому будь собой. Ты уже самое красивое создание, что было в моей оранжерее. Вадик молчит, они смотрят друг на друга, оба — испуганные донельзя. Вместо слов Вадим всё-таки берёт протянутую руку. Не бойся. Не укушу. Алтан делает полшага вперёд и кладёт ладонь ему на щёку. Тихонько гладит большим пальцем. Улыбается. — Какой ты у меня хороший. Спасибо. — И голос его звучит по-настоящему тепло.