Сторона

Рыбы безмозглые живут во тьме под водой. Рыбы — это еда. Рыба — это символ греха и порока. Рыба — это символ отсутствия разума. (с) Билет В Ад. Путеводитель Растерянных.

_________________ Через три года после Попытки 207 Блейк _________________ -1-

Сегодня мы не спим всю ночь. Не потому, что готовимся к сессии, занимаемся любовью или устраиваем незапланированный шведский стол, полный припасов на месяц. Все проще: приходит темное пятно, дешевое подобие зомби, калечит нашу психику и уходит. Точнее мозг подменяет картинки и заставляет поверить в то, что чудище — это Ривер. Моя искусственная самооборона превращается в нападение, а Ривер остается без глаза. Мило? Я тоже так считаю. Особенно приятен факт, что я — очевидная причина этому. Сейчас мне кажется, что чувство вины будет заставлять меня бегать, хлопотать и сдувать с него пылинки на протяжении всей оставшейся сознательной жизни. А если это чувство притупится со временем — хватит лишь взглянуть ему в глаза, точнее, в глаз, чтобы в замедляющийся паровоз подкинуть угольков мотивации. Ривер приостанавливает свой долгий монолог. Пальцем карябает выступающую деревянную щепку стола, а сам смотрит куда-то в пол. Бедный. Протягиваю ему бутылку с водой, пока тот совсем неаккуратно заливает ее себе в горло — добрая половина стекает по подбородку и впитывается в воротник его свитера. — Знаешь, ты не обязан мне все это рассказывать, — легонько дотрагиваюсь до его плеча, пока глазами ищу салфетки или полотенце. «А я не обязана это слушать», — добавила бы я еще каких-то пять часов назад. Но не теперь. — Еще как обязан, — зевает. Хочет по привычке потереть глаза — одергивает себя. Вместо этого поправляет самодельную тряпочную повязку, которую мы усердно ополоснули в воде. Антисептиком или еще чем совать в рану пока побоялись. Кто знает, может зрение восстановить потом все-таки как-то и получится. Тяжело об этом думать. Поэтому суета — то, под чем я прячусь. Хватаю марлю, вытираю ею стол — влага моментально впитывается. Жаль, что Ривера не провести таким дешевым трюком. — Хей, — дотрагивается до кончика рукава моего свитера, легонько тянет вниз, чтобы я остановилась. — Спасибо тебе, — заставляет посмотреть на него. — Одному торчать тут было бы действительно тяжелее. Выдавливаю из себя широкую неестественную улыбку. Благодарен мне? Да ну, бросьте. Он явно не это хочет сказать. Я поверю в «уйди далеко, исчезни где-нибудь в зыбучих песках», но не в это. — Мы оба устали, Ривер, — зачем-то выжимаю тряпку в пустое ржавое ведро и вешаю ее на стул. — Это была тяжелая ночь. Давай хотя бы попробуем поспать, ладно? Оставим все на завтра. Он и не спорит. Его безжизненный вид напоминает мне вымотанную рожу отца после ночной смены. Позволяет уложить его на диван. Плевать, что договаривались мы о том, что спать там буду я. Пристраиваюсь рядом с ним на полу, подогнув ноги под себя. Бросаю взгляд на маленькую щель заколоченного окна — светает. Как, уже? Виднеются розовые очертания рассвета. Солнышко прорезается после такой холодной и долгой ночи. — Ривер? — М? — сонно отвечает. Кажется, уже засыпает. А я ногтем дотрагиваюсь до его выпирающей коленки, чтобы обратил на меня внимание. — Ты только мне скажи, — поворачиваю голову — тот даже не моргнет. Может, уже дремлет? Стыдно. Видимо, эмпатия — явно не про меня. — Твоя жена была беременна, так? — Угу, — зевает. — Ты не помогал ей? В смысле, оставил одну в период беременности? Вздрагиваю от того, как он резко открывает глаз. — Ни в коем случае, — успеваю пожалеть о том, что спросила. Он укладывается обратно и укрывается облезлым пледом, что был на диване. — Спокойной ночи. — Ага, спи. Уже через минуту он сладко посапывает словно младенец, а я прячусь под его объемным колючим свитером. Слишком взбудоражена. Это как сдать курсовую работу за минуту до дедлайна — руки трясутся, ты вычитываешь название файла по нескольку раз, боишься, что в последнее мгновение могла что-то перепутать. Скачанный десяток копий собственного документа болтаются на рабочем столе, и тебе жалко их удалять. Но я бы удалила. Не хотелось погружаться с головой в их многолетнюю драму. Очень жаль, что пришлось. А ведь эта Одетта может прочесть и мои воспоминания! Наверное, сразу же в шоках побежит осуществлять принцип сарафанного радио в действии, распространяя сплетни всему, что движется. Каша какая-то несуразная. Я пытаюсь собрать те огрызки информации с рассказа и сопоставить их с реальностью. Адам убил собственную девушку — Ривер так сказал. Ту, что постоянно выгораживала его проделки и пыталась оправдать. Она была глупой слепой дурой? Не похоже на то. Влюбленной глупой слепой дурой? Звучит, как правда. За все время аутсайдеров насчитывалось семеро вместе со мной — так сказал Адам. Пробую перечислить всех по пальцам: я, Ривер, Адам, его мертвая девушка, Сара, Тимур и бывшая Ривера — Одетта. Семь. Где она сейчас? История пока об этом умалчивает. Не хотелось заставлять Ривера и дальше разглагольствовать, пусть поспит. Почему все ненавидят Адама? Легко понять. Он — убийца. Причем дважды уж точно — в это верят все аутсайдеры. Это клеймо, которое не стереть одним «извините, я больше так не буду». Каждый его сторонится и не хочет с ним связываться. Другое дело — его способность. Как же иронично выходит, да? Что такая востребованная, нужная и экономная штука для аутсайдеров, как телепорт, оказывается в руках такого неприятного типа. Вот они и тухнут в тряпочку. Не лезут на рожон, особо не высовываются и не вступают с ним в конфликт — как-то не охота тратить лишние денежки на перелет из одной страны в другую, когда поблизости есть кто-то, готовый выручить, не так ли? Жалкие лицемеры. Это же смешно! Адам просто оказался ни в то время, ни в том месте, вот Одетта всю его подноготную и вывалила в свет. Неприятная особа. Нет, и мне нужно как-то поспать. Хотя бы несколько часов. Вспоминаю куда положила маленький черный пакетик с лекарствами, когда обрабатывала свои раны и Ривера. Тихонько поднимаюсь, копошусь в нашей единственной аптечке, любезно захваченной Ривером, и нахожу там оранжевый тюбик с очень знакомым названием для моего мозга. Кажется, это снотворное? Проглатываю две таблетки и закидываю тюбик в передний карман брюк. С этой одежкой-то теперь в люди и не выйдешь — придется выкинуть. Не могу отделаться от мысли, что все мы, аутсайдеры, взаимосвязаны. Что я — маленькая шестеренка, часть их огромного вечного двигателя. Тут же откидываю эту мысль — не драматизируй. В этом мире просто слишком много пустых совпадений. Романтизировать и пытаться объяснить каждое — значит сойти с ума. А какая пассивная способность у меня? Хочу летать. Подняться высоко в космос, понять, что все это — мелко. Что мне нет до этого всего никакого дела. Жизнь — больше, чем это. И обруч, и Сторона, да целая вселенная! Мы — крохотные ее дети, лишь слепо следуем задуманному плану Божьему, его милости и судьбе, а остальное… -2- Солнце жжет, светит прямо на лицо. Как давно оно уже высоко? Морщусь, избавляюсь от душащего мокрого свитера и понимаю, что совсем не выспалась. Ривера на диване нет — пусто. Зато не могу не заметить, как он убрал все за собой. Квадратиком аккуратно сложил и простынь, и свитера. Даже тот, которым я укрывалась ночью. Мило. А у Ривена всегда по комнате и носки одинарные раскиданы, и постель по утрам он обычно не заправляет, потому что часто опаздывает и... И не лень же мне их сравнивать? Какая-то мозговая извилина напоминает, что где-то справа от заправки должен течь родник. Отлично. Вялым овощем поднимаюсь с пола, хватаю первую попавшуюся на глаза футболку Ривера и слепо топаю на улицу. Нужно зарубить себе на носу, что спать на полу — значит остаться без спины. Все тело ломит. Кажется, если я опять вздумаю прилечь, то во второй раз точно не разогнусь. Пожалела парня ночью, называется! Уложила того на диван, а сама корчилась на твердых досках. Ты б еще на кафельном полу легла, где ты ему глаз выбила! Мать Тереза, блин. А что? И символично, и мучилась бы уже до конца! Песок проникает сквозь шерстяные носки, которые я так и не додумываюсь снять перед выходом. Хватает минуты, чтобы в поле зрения попал оазис, и еще двух, чтобы добраться до него. Это зелень. Так много зелени, что я всячески отказываюсь приравнивать это место к пустыне. Здесь и стрекочущие сверчки, и пляжный берег с ограниченным ручейком, и вьющиеся плющи, сорняки, одуванчики. Даже рыба какая-то плавает в воде, с ума сойти! Нет, как будто это квадраты из Майнкрафта, что наобум вырезаны из тропической локации и так неуместно впихнуты в эту адски палящую знойным солнцем пустыню. Я бы поспорила даже с кем-то, честно! Лежит полотенце на каменном пригорке, которое что-то прячет за собой, явно бережно оставленное ранее Ривером. Скорее всего, вчера. Поднимаю его и вижу: это две щетки. Одна — розового цвета, что еще блестит на солнце внутри прозрачного пластика, а другая — голубого, но уже открытая. Здесь же упаковка новых бритв, тюбик зубной пасты и мыло, а я в этих предметах читаю проявление заботы и ответственности. Не только о себе, но и обо мне в том числе. Я плачу. Раздеваюсь, полностью нагая окунаюсь в чистейший источник, сжимаю щетку в зубах и плачу. Изо рта капает мятная пена, часть даже попадает на красные смоченные кончики волос. Да обо мне так родной отец не заботился за всю жизнь так, как Ривер! Он ведь меня и не знал на тот момент. Подумаешь, видения о дешевой бутылке скотча! Это ведь не каждый помчится в магазин и любезно закупит товары на время долгой пустыни не только для себя, но и для спутницы, которая ни о чем даже и не подозревает. Получается, что-то заставило его это сделать. Неужели страх, навязанный Стороной? Он размышлял об этом путешествии, что-то ожидал от него. Какой-то исход, объяснение или, как минимум, искал способ выжить? В любом случае, он все спланировал, старался все учесть и прикидывал возможные последствия. Ведь все то, что проделывал он вчера, ни в коем ради не походило на поведение обычного человека. То, как он спокойно принял собственную участь остаться без глаза. Не злился, не корчился от боли. То, как он трепетно и детально начал рассказывать о собственном прошлом и как повторял предложения, когда видел, что я отвлекаюсь или не внимаю его словам. То, как он вел меня. Как будто знал, чувствовал, что будет дальше. А я даже и не думала обо всем этом. Что-то накручивала про себя, кокетничала, кривлялась. Вела себя как дура. Так нельзя. Покончив с водными процедурами и вытерев крокодильи слезы, надеваю чистые вещи. Нужно с ним поговорить. Обсудить все, попытаться понять. Теперь-то ведь это не шутки. Ведь то, что происходит сейчас — наша реальность, какой бы бредовой и нелогичной она не была. Поэтому и я должна ее принять. Я буду ему помогать. Выслушаю его историю и... — И ты готова ему рассказать о себе? Вздрагиваю. Когда оборачиваюсь, мурашки сговариваются и галопом пробегаются по спине. — Значит, и ты здесь. Ну, еще бы! — нервно усмехаюсь. — В каждой бочке затычка. Каштановые волосы, собранные в пучок, невинные выпадающие прядки, неухоженные руки и покоцанные ногти — да! — моргаю, взмахиваю руками — она никуда не уходит. Я уверена, что это галлюцинация. — Короткие шорты, длинные гольфы и цветастая туника — да! Так тебя описал Ривер. Такая же ты и стоишь сейчас передо мной! Да это же Ни-коль. Николь собственной персоной! — Что, не рада меня видеть? Улыбается. Ее яркая чистая одежда дико отдает контрастом по сравнению со мной. Песок как будто обходит ее стороной, вовсе не прилипает. — Нет смысла отвечать. Это глюк в моей голове. Ты мертва. А у меня просто голову печет. Ловко отмахиваюсь, а песок помогает ускользнуть от ее тянущихся ко мне рук. — Даже если тебе не хватит духу признаться в своих грехах, знай, что другого выбора нет. — Ага, спасибо за совет. Как-нибудь справимся, — начинаю двигаться к заправке. — Сторона не будет ждать, она постепенно начнёт отбирать все: начнет с незначительных запасов, доберется до самых сокровенных. А потом приступит к крушению вашей человечности… — Да-да, класс! Я не собираюсь ему ничего о себе размусоливать. Это чересчур, даже для меня. Я живу теперь новой радужной жизнью — об этом и расскажу! У меня прекрасные подруги, любящий парень и шикарный потенциал для успешной карьеры! Да я ведь… — Эта лапша не для Стороны, — Николь презрительно качает головой. — Ладно, скоро ты сама все поймёшь. Она смеется долгим игривым заразительным смехом и толкает меня. Я падаю на песок и калачиком качусь со склона. Когда поднимаюсь и оглядываюсь — ее уже нет. Становится не по себе. Узнаю своих старых знакомых: панику и паранойю. Ну, вы чего так быстро-то? Вчера же ночью только виделись, я по вам и соскучиться-то даже не успела! Давайте выйдите-ка дружненько из моего мозга и вытрите ножки об коврик. А то и сердце колотится, как бешеное, и ноги уже начинают заплетаться, что я опять поскальзываюсь и плююсь от попавшего в рот песка. Нужно было послать Адама на все четыре стороны и пешком добираться до дома. Тогда, еще на пороге в квартиру Ривера. Все же лучше, чем это. Опять вся вспотела. Одежда липнет к телу. Хочется выть от беспомощности и от того, что я полностью завишу от правил этого места. Я не подчиняюсь сама себе. Здесь я — ничто. -3- — Поздновато вернулась. Почти стемнело ведь, — укоряет меня Ривер, когда я ступаю на порог нашего нового дома. — Так я и проснулась черт знает когда, поэтому это нормально. Опять холодает. Кутаюсь в плед, который еще вчера ни во что не ставила и брезговала от одного его потрепанного вида. — Пахнет вкусно. Ты чего там наварганил? Смотрю — а тут и стол уже накрыт, и рыбы какой-то вдоволь нажарено. — Ого! Ты что, — говорю, — мастер на все ручки? Я не особо разбираюсь в рыбе, на это же Лосось Кларка, да? Странно, но он не поддерживает мой энтузиазм и не оценивает похвалу. Невеселый какой-то. Серьезный. — Ну ты чего, Ривер? За меня перепугался, что ли? Да я же впредь предупреждать буду! — он отодвигает стул. — Не хмурься, а то весь в морщинах скоро будешь! — Садись за стол. И без того уже все остыло, — вздыхает и разводит руками. Неужели так сильно расстроился? За ужином мы почему-то молчим. Ведем себя снова как два незнакомца-соседей по квартире. Вчерашние события словно стирают из памяти каждого. Потому что тогда ночь пробила нас на откровения? Ведь за этим столом он изливал мне душу, а теперь? Снова закрылся. Кажется, что ему неприятно мое общество. А блюдо-то вышло и в правду неплохое! Значит, он и порыбачить успел каким-то чудом? Или с собой что-то все-таки привез? И не перестанет же он меня удивлять. Надо как-то завязать разговор. А то жуем, насупившись, клюем носом в тарелки, как дикари какие-то. У нас ведь столько дел, а мы их даже и не начали. Нас же двое! Так же легче! Партнерство увеличивает эффективность работы, так ведь? — Кажется, за нами кто-то следит, — начинаю я, вспоминая дневное происшествие с Николь. — Сторона всегда следит. Должна уже привыкнуть. — Нет, я не об этом, — обрывает линию. Нет бы понять, что я пытаюсь до него донести! — Как будто кто-то наблюдает за каждым нашим движением и, — нет, мне не нравится его безынтересное лицо. — Ладно, возможно, что ты прав. — Говори прямо, без намеков, — поднимается. Обходит стол, забирает мою пластмассовую тарелку. — Я хочу сказать, — бесцеремонно смахивает всю оставшуюся рыбу в пакет для мусора. — Откуда тебе известно, что если мы выскажемся о своем прошлом, то Сторона сразу выпустит нас? Почему ты так в этом уверен? — А, так вот в чем дело, — вытирает крошки со стола, убирает воду, приборы. Остаются лишь тонко нарезанные дольки лимона. — Не доверяешь мне… — Нет, , Ривер, ты ничего не подумай! — садится на корточки и руками принимается собирать крошки с пола. — Я ведь пытаюсь мыслить здраво. Хочу найти причину, что это — именно то, что поможет… Внезапно опрокидывает пустой стол. Тарелку с лимонами держит в руках. — Тебе всего мало, да? — пристально пялится на меня. — Что? — Ты отобрала у меня все. А теперь еще и причины какие-то ищешь, чтобы не слушаться меня? Хах, — усмехается, наклоняется все ближе, пока я чуть ли не давлюсь собственной слюной. — Какая наглость. Разве у тебя есть на это право? Прокашливаюсь. — О чем ты говоришь? — Я живу отвратительной жизнью из-за тебя. Все проблемы из-за тебя. Ты — всепоглощающий яд. Отрава. Разъедающая кислота, — не выдерживаю его натиск, поднимаюсь и, сама того не осознавая, начинаю отходить назад. — Как только ты появилась в моей голове, все пошло к чертям. — Но ведь… — Хочешь знать, как все было?! — он вдруг повышает голос — я вздрагиваю, но не шевелюсь. Ни в коем случае нельзя отводить взгляд, чтобы проиграть. — Ничего-ничего, — дотрагивается до моего плеча. — Я расскажу тебе. Подойди сюда. Первый звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора как-то начать реагировать на эту внезапную буйность. — Ты стояла здесь, — продолжает он, не давая мне времени для перевода дыхания. Руками подталкивает меня к стенке. — Сжимала в руках бумажку. А на ней было написано: «Покайтесь в своих грехах. Расскажите о своем прошлом, и Сторона освободит вас». Красными чернилами, почти как цвет твоих волос, — грубо проводит по прядям. — Я взял с собой маркеры, только теперь их рядом почему-то нет. Выпали по дороге? Ты их куда-то дела? Или же их забрала Сторона? Плева-а-ать! Он противно смеется. Такого бы точно не взяли озвучивать злодеев в детских мультфильмах. Второй звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора действовать. — Мы напишем эти слова кровью! — Отпусти меня, тварь, — вырываюсь, дергаюсь, пытаюсь пнуть его или как-то укусить. — Ты — не Ривер! — А что ты обо мне знаешь, а? — громче усмехается. — Сама придумала себе образ, его и лелеешь, а реальность-то в лицо всегда плюнуть готова! — Я не верю в этот бред. Пусти! — крепко держит своими ручищами. Прижимает к стенке, а самой и двинуться-то теперь трудно. — Когда же до тебя дойдет, — начинает бесить его спокойствие и высокомерное отношение. — Что если не следовать указаниям высшего разума, то станет только хуже? — Успокойся, Ривер! — удается влепить ему смачную пощечину и отойти на несколько шагов. — Да что же это, приди в себя! Ты наверно просто не представляешь, как это выглядит со стороны! — Во-о-от! Видишь? — оживляется безумец, вознося руки ввысь. — Сторона, сторона, сторона — она повсюду! Она везде! Касается всего и ничего одновременно! Она — наш главный смысл жизни. Думаешь, самая разумная здесь — ты? Ага, конечно. Ты — очередное испытание для меня. Будешь противиться — мне же лучше! Чем труднее придется, тем больше награда окупится для мученика в конце! В самом конце, после всех открытых четырех печатей! Трое уже облажались, остался только один раз! Очередное его резкое движение — я дергаюсь. Так неаккуратно, что ударяюсь головой о стену. По собственной вине. Поэтому остальное как в тумане. Он не ранит меня, не делает ничего плохого. Мечется по комнатам, что-то бормочет, но мне не хочется уже ничего слышать. Все увечья наносит себе. Не кричит, не воет, наоборот — блаженно радуется и считает, что поступает правильно. Находит палочку на улице, макает в собственную размозженную плоть левой руки и правой вырисовывает кровавые буквы на листе. Сначала получается коряво, непонятно — он не теряет терпения. Бумаги-то, как оказывается, у него полно. Где-то с пятой попытки он остается доволен. Протягивает плод собственных трудов мне, говорит, что нужно только встать к стенке с бумажкой и посмотреть ему в глаза — помогает мне встать, поддерживает руками, а после укладывает меня обратно на диван. Когда все, наконец, заканчивается, он одевается и выходит наружу. — Ну и катись отсюда, озабоченный придурок! — обессиленно выплевываю. Ползу до стола, борюсь с пульсирующей головной болью и подпираю им дверь. — Сумасшедший! Чудом ложусь обратно. Всему нет смысла. Задумка собраться и начать действовать разваливается быстрее, чем мои самые худшие ожидания. Мы ничего сегодня не сделали. Не посчитали провизию, не разделили обязанности и не обсудили, как будем жить дальше. Жизнь опять перевернулась. Да и пошло все тогда к черту. Когда ложусь на диван, с которого еще не выветрился его запах, то понимаю, что в комнате пахнет плесенью. Поворачиваюсь к полкам шкафа — половина яблок сморщилась, а нарезанные дольки лимона высохли так, что теперь их практически не отодрать с пластмассовой тарелки. Все плохо. Все очень плохо. Достаю тюбик с таблетками из кармана джинс и глотаю две. Прикидываю в голове количество припасов, вспоминаю, сколько человек может прожить без еды. Хочу взять учебник по истории, прочитать, как во время голода и войны выживали люди. Как держались в пустыне. Еще утром я готовилась полностью положиться на Ривера и его знания, но единственное, что могу положить на него теперь — протухшие продукты и кучку отборного дерьма. Когда он появляется в дверях, без труда обойдя все мои «препятствия», я уже почти сплю. — Оазис исчез, — доносится до меня, прежде чем таблетки начинают действовать. Я проваливаюсь в небытие. Мне нет ни до чего дела. Сам разбирайся, придурок. Все равно здесь и умрем.