Сторона

Наконец просыпаюсь. Все еще чувствую себя уставшей, а голова кружится. Еще и глюки у меня какие-то, видимо. Ведь сижу я на кафеле ванной родительского дома, в котором не была уже где-то года два. Смешно. И что я тут вдруг забыла? Может, это сон с подвохом, где сейчас со всех дыр полезут зомби? Или это очередные проделки Стороны? Да, в том доме не было света. Никогда — сколько себя помню. Вырезанные окна стояли как будто для галочки — солнца в себе не несли. И на ремонт родители денег всегда жали, даже когда проблем-то особых в семье не имелось. А сейчас-то и подавно... какой ремонт? Кто ответственность-то на себя возьмет теперь? Конечно же, никто. Пол холодный. Подгибаю под себя ноги, чтобы не простудиться. Справа душевая с ванной, чуть дальше раковина с кружкой. В ней две зубные щетки: моя и сестры. Так и стоят все на месте, никто их и не тронул с тех пор: одна красная, другая фиолетовая. А я в углу. В самом дальнем, левом. Сижу, и даже не в состоянии дотянуться до тупой бритвы... — Подделка. Опять кто-то приговорами раскидывается. Лениво поднимаю голову, а передо мной, сложив руки на груди, стоит Николь. Прическа вся растрепанная, а сама в коротких шортах и длинных разноцветных гольфах. — Опять ты. — Искусственная подделка, — хмурит свой миниатюрный носик. — Фальшивка. — И что с того? Хочу подняться: не могу. Руки связаны тугим узлом, конец закреплен на батарее. Говорю же — сон с подвохом. В нетерпении ожидаю голодных пожирателей мозгов. А то эта барышня собирается проесть их быстрее, только совсем другим способом... — Ривен встречался с Овсянкой, так? — Будешь мне морали читать? Мы не в пустыне, напоминаю. — А Птаха хорошо вселяла в Овсянку уверенность. И поддерживала ее, как никто другой. — Уйди, пожалуйста. — Тебе понравилась их жизнь и ты захотела себе такую же. Вклиниться третьей, но не быть лишней. Бью ногой по батарее: громкий звон не приносит пользы. — Уф, какая разница, что было тогда? Я же их полюбила всех! Искренне! Еще раз бью. Никаких изменений. Только лодыжку поцарапала! Нужно попытаться ударить пяткой, или даже придвинуть как-то колено поближе, чтобы... — Ты выбрала Ривена только потому, что твоей личности нужна была дополнительная подпитка в уверенности. Ты хотела убедиться, что можешь быть любима и желанна кем угодно, но и его отказ ударил по тебе и твоей самооценке. Расскажешь, что было дальше? — Знаешь, что ты быстро надоедаешь? Кряхчу, как восьмидесятилетняя старуха, двигаю бедрами — не могу, и все! Кто-то, видимо, и это предусмотрел! — Ты дала клички своим новоиспеченным «подругам», понимая, что не твое это королевское дело, запоминать имена всяких второстепенных персонажей в твоей жизни. — Плевать, что было в самом начале, я их полюбила ведь потом! Это все неправда! Я просто... — Тогда почему до сих пор не называешь их по именам? — Это же наша общая шутка, ничего ты в этом не смыслишь! У тебя и друзей-то никогда не было, тебе и не понять! — рукой машу, начинаю заводиться, а зря. Поддаваться на ее провокации — подчиняться Стороне. — Потому что Овсянка вся такая открытая, радостная, пестрит своими перышками, а Птаха такая грозная, серьезная, но крутая и мудрая! Это же не... — Просто имя в твоем понимании — что-то чересчур личное и сокровенное. Называя их по имени, ты бы на подсознательном уровне подпустила их поближе. Ты изначально готовилась к тому, что не задержишься с ними надолго. Ждала, пока очередная игрушка в виде человека не надоест. — Ну и что! — сдаюсь. — Да, так легче! Не суди меня! Да я ведь... — И себе дала кличку, сама того не осознавая, — садится на корточки. — Тогда еще, когда у тебя появилось неотъемлемое «хобби» к суициду. Ты же Оушен! Почему же заставляешь всех кличить себя материнской фамилией — Блейк? — Да мне просто нравится жена Раяна Рейнольдса! Тоже Блейк зовут! Она очень забавная и... Закрывает мне рот своими покоцанными неухоженными руками. — Потому что отец постоянно называл тебя по имени. Ласково так. Оушен. Сравнивал с Тихим океаном. Говорил, что только через этот океан проходит линия смены даты, что на нем заканчивается сегодня и начинается завтра. Символично, да? Плююсь: та встряхивается и отходит от меня, как от дикого зверя, у которого подтвердили бешенство. — Ты достала уже, честно! — Вот ты и решила окончательно стать ненастоящей. Подделкой. Создать собственный гениальный образ, кого нарекла именем «Блейк», и стала ему всячески подражать. — Я тогда устала от всего! Ты и представить себе не можешь, что я тогда чувствовала... — Что такое «идеальный образ»? — деловито расхаживает по маленькой комнатушке, как наш лектор, который возомнил себя черт знает кем. — У человека должна быть удачная пассия. А Ривен — лучший в потоке, активист, умница, да еще и шутки какие шутит! — Шутки у него, кстати, отвратительные. Все еще шевелюсь и натираю веревками кожу. — А подруженьки должны дополнять друг друга. Одна — мозг. Всегда выступает за логику, советует, как бы логичней поступить, а вторая — сердце. Любвеобильная глупышка, которой движут эмоции. — Договаривай быстрее, а! Я уже во всем сознаюсь, только замолчи, Бога ради! — Твоя пассивная способность, Блейк, — подменять воспоминания. Ты так и Ривера одурачила. Ута бедная думала все, что тот теряет память из-за того, что видит будущее, но ты и Адама зачем-то одурить до этого пыталась — я знаю. Зачем? Неужели ты так сильно мне завидовала? — Тебе всегда все слишком легко давалось, Николь! — крик несдержанной истерички отскакивает от стен. Таки вывела меня из себя. Добилась своего. Аж моргнуть пришлось, чтобы проглотить этот сгусток негатива. Но я осматриваюсь по сторонам, и в растерянности чертовку в комнате не нахожу. Только смеющегося Адама, что не спеша направлялся ко мне. К батарее ванной комнаты. — Ей? Ей-то легко давалось? — даже и не думает сдержаться, наоборот, волю хохоту дает, полную! — Смешно, — наигранно слезки утирает. — Так ты оказывается не просто дура, так еще и слабоумная. Дай-ка в глаза тебе хоть посмотреть. Садится на корточки. Усмехается. Да хватит свысока глазеть на меня, вы! Кто вы вообще такие, что позволяете себе подобное? Манеры-то самые элементарные вам известны?! Адам плюет мне в лицо. Видимо, нет. — Тварь. Морщусь. Слюна не торопится падать на пол. Как будто на щеке уже моей поселилась, вещи разобрала. На недельку уж точно задержится, если я не прибегу к помощи своих завязанных ручек. — Противно, небось? Ну, тогда на, — поднимает рычажок крана, вытягивает шланг от душа из ванны, и направляет на меня. Включает ледяные струйки. – Теперь будет не противно. Минуты три так стоит, не меньше! С удовольствием, наверное, лицезрит то, как я корчусь, извиваюсь, жмурюсь. Потом прокашливаюсь от воды, что попадает в нос, рот, а дальше и вовсе чуть не задыхаюсь. — Да за что? — уже чуть не рычу от такого свинства. — Ну спас ты меня от того ненормального Ривера, чего теперь, ноги тебе в благодарностях расцеловать? Второго психа развлекать не намерена. Верни уж тогда к предыдущему! Тот хотя бы посимпатичнее будет! На пол летит раскрытый паспорт. Страница с фотографией и именем опускается в воду – постепенно намокает. Там я еще совсем незрелая и молодая – противные сухие каштановые волосы, прыщи, огромный лоб, что не спрятан за уложенной челкой, сухие губы... На уровне инстинктов резко дергаюсь, чтобы вытащить его на сухую поверхность — не могу. Мы оба смотрим на то, как плывет краска на лице молодой девушки. На моем лице. — Оушен, — говорит, — это точно ты, тварь. — Да иди ты в задницу... Слезы. Как на автомате уже льются рекой. Это душащая обида. Воспоминания. Прошлое. Или же просто игра? Притворство, что меня обижают? Желание вызвать жалость, эмпатию, чувство сопереживания? Не знаю. — Спряталась за этой рыжей копной, да еще и намалевалась, как швабра с этими глазищами и стрелками до небес – мать родная, небось, не узнает, а я-то чего? И подавно. Воду-то выключи, ценитель искусства. А то сейчас весь первый этаж затопим... — Знаешь, мне ведь с самой первой встречи казалось, что я тебя знаю. Лично или нет — не важно. Лицо, понимаешь, такое склизкое, обухом по голове впечаталось в моей памяти. Хах. Думаю, кто это? Неужели одна из потаскух Пугача? Или дворовая деваха какая-то левая, что чудом выбилась в люди? Думал-думал, смотрел, как ты корчишь из себя всезнающую гуру, что ходит в университет и ясным взглядом смотрит на собственное будущее. Хотя бы поэтому тебя уже стоило презирать. Но ладно. Я все приглядывался, даже Кардиналу твою фотографию показывал, прикинь! Пошёл на низость и сфоткал тебя, пока сама о том не подозревала — дожили-то а! За шкирку меня хватает, рвет шов на уровне плеч — тот с легкостью идет дальше, уже и локоть оголяет, а тот все тащит, пока и вовсе кусок ткани не отходит. Победоносно сжимает в своих грязных руках, в разные стороны размахивает, играется. — Но теперь я все вспомнил. Он следил за мной. Как часто? Когда мы шли вместе с Птахой и Овсянкой? Или в самом конце, когда мне хотелось закрыться в себе, и я возвращалась домой одна? Опять душем льет, стоит мне на минутку помедлить и забыться. — Знаешь, что с тобой надо сделать? — кричит, уже и в рот мне этот душ запихивает, а я и ногами его по всем местам задеваю, и локтем по шее даю — даже не дергается! Скалой непоколебимой держится, но мучает, ловко прерывает мои попытки сопротивления, и гнет свое дальше. На уровне повседневности. Как будто проделывает подобное каждый божий день. — Порубить на колбасу, а потом завернуть в праздничную упаковку и по кусочкам разослать всей твоей родне, друзьям, парню и знакомым. Подписать бы еще: «С новым годом, с днем рождения, с днем благодарения! От Блейк». Я бы лично сфотографировал то, как каждый из них будет сжирать тебя по кусочкам. Кто-то бы с гарнирчиком сразу слопал, кто-то бы до обеда оставил, и сварганил бы сендвич, а кто-то бы в сырую скушал, даже без хлебушка или сухарика... Он изображает укус. Ох, как же он зол. В его глазах, что в бешенстве мечут огненные искры, так и отражается мое беспомощное эфемерное тело. — Николь бы тебе этого не простила, — жалобно пищу. Он вдруг улыбается, даже смягчается на какое-то мгновение, и злость словно пропадает, даже исчезает вовсе! Я надеюсь на лучшее, думаю, все, сработало! Сейчас он поднимется за ножницами или резаком для моих веревок и отпустит меня. Да, вот, как раз уже встает! И напевает под нос себе что-то, ну, совсем настроение поднялось — знак отличный, самый, что ни на есть, прекрасный! И поговорим мы с ним по душам, и проясним все, а я уж постараюсь успокоиться, и придумать что-то в свое оправдание, конечно! Это же я, в конце-то концов! Да я ведь... — Я обязательно прислушаюсь к твоему совету. Замахивается лопатой. И когда только успел ее прихватить, да и откуда? — Да подожди же ты! — паника темным скакуном выигрывает скачки. Возвращается в стойло обратно. — Так она сама! — слова путаются. — Я-то чего? Разве я в чем-то виновата? Да ты же... ты же ничего обо мне не знаешь! — пытаюсь остановить его руками. Но он все крепче и крепче сжимает эту лопату. Все подергивается, еле стоит на месте. — Зато я знаю Николь. Он не сдерживается и холодное железо со звоном соприкасается как будто с самой черепушкой. В темноте моего отключившегося сознания еще долго звенит. Мелодично так, как песня колоколов. Ты победила, Николь. И на этот раз тоже. Прими мои «искренние» поздравления.