День двадцать второй. Новая пластинка для граммофона
*** "Пусть ты называешь меня ретроградом, Над технофобией моею смеёшься. Но, всё равно, (слышь, буду гадом!), Из внуков любимым ты остаёшься.
Я поражаюсь, как вы беспечны: Сыны и дочери злого «ныне». Вот свой урок я запомнил навечно: Тот день из памяти годы не вынут!
Мне было двенадцать страшной порою, В год немцев ухода из наших краёв. Я никогда не делился с тобою, Но сейчас рассказать, если хочешь, готов".
За столиком, утром, под старою липой, Дед с внуком чаёвничали во дворе. Вихрастый мальчишка, в «айфоне» залипнув, Почти и не слышал, что шамкает дед.
«У нас тогда были другие забавы. Их даже забавами не назовёшь. На крыс мы устраивали потравы: Прикончишь десяток – обед свой спасёшь.
Искали мы мины. И находили, Порою теряя подруг и друзей. И по развалинам мы бродили. Развалинам улицы детства моей.
А вечером, скучившись под окошком, Толпою: и взрослые, и ребятня, Дядь Жорика слушали мы гармошку Или Вертинского «Дым без огня».
Дед Симочки, фифы из крайней квартиры, Один на весь дом уберёг граммофон, Но дом был обстрелян немецкой мортирой, И только Вертинского пласт сохранён.
Занудная песня давно всем приелась, И альтернативой – одна лишь гармонь. Как выпьет сосед, играть не хотел он, А пьяного Жорика лучше не тронь!
Вот, как-то с друзьями в развалинах роясь, Разбитый нашли мы в куски патефон. И, рвение в розыске живо удвоив, Коробку отрыли с забытым пластом!
На новой пластинке немецкая надпись: Какой-никакой, а ведь тоже трофей. ДРУГАЯ пластинка! Да с песнями запись! (Едва разобрали, что песни на ней).
Мы к тётечке Симе.
Она прочитала: Де, Шуберта там «Лебединая песнь». И много «дорожек», как Сима сказала, Но ждать предложила ещё целый день.
«Вот вечером, как соберутся все дома, Пластинку поставлю, но только лишь раз! Не нравится – просим, ищите другого! Иголок не напасёшься на вас!»
Пластинку в тряпицe засунув в подмышку, Ушли разозлившись мы день коротать; Но Серый задумал такую вот фишку: В окошко забрать граммофон и удрать!
«Да взять ненадолго! Прокрутим все песни И тихо машинку вернём мы в обрат».
Хотелось послушать, ну, просто ты тресни! И мы повернули, конечно, назад.
Вот так и забрали. Раструбом сверкая, Промчали вдоль дома мы, и — за забор. Да, гадко конечно, но, всё понимая, Твердили себе: кто не пойман – не вор.
Поставили. Раструб вернули на место (Мы лавку из кухни стянули тайком). Кто ручку крутить – разыграли мы честно. Пластинку протёрли чистейшим платком.
И вот закружилась, покорная ручке. Смотрел я, и сделанного – не жаль! Всей вашей фигни это, верите, круче!?
Пока не услышал я первое «Хайль!»
Мы в шоке стояли, укрыты забором, За выходку эту мы ждали люлей. Вот только не ведали, что так скоро, И дом, и весь двор наш узнают о ней!
Из жерла широкого, рявкая псиной, Диктатора рваная сыпалась речь.
А мы всё стояли. Да…
Маслом картина! И думалось: задницы не уберечь!
Отцовский урок я запомнил надолго. Влетел за забор, и откуда – невесть. Сорвался на мне он, свирепее волка. Неделю на попу не мог я присесть!»
Старик недовольно скосится на гаджет, За пальцами внука тревожно следя. Пригладит мальчишке вихры, тихо скажет: «Эх ты, бестолковый, ведь я же любя»…
***
