Телефонные незнакомства

— Телефон доверия для людей из ЛГБТ-сообщества, слушаю, — после четырёх гудков доносится спокойный, приятно низкий человеческий голос. Ответом ему служит даже не случайный набор слов, а случайный набор звуков. Хёнджин всхлипывает, заикается и скулит одновременно. — Что случилось? Пожалуйста, не молчите, попытайтесь… — голос даже не заканчивает предложение, как Хёнджин истерично его перебивает: — Нет! Нет! Только не… не… на Вы! — горло дерёт, будто сухим песком, и сбивчивые предложения больше напоминают вой животного. — Только не так… Пожалуйста, только не так, не так, не так! Хёнджин в который раз за последние десять минут шарахает кулаком о кое-где разукрашенный баллончиками бетон. Пальцы ноют, костяшки выглядят отвратительно — кровь буреет и становится похожей на помои, размазанные по всей ладони. — Хорошо, — сразу же соглашается голос, — я тебя понял. Можно узнать, как к тебе обращаться? Хёнджин справляется с речевым аппаратом только спустя пару минут безуспешных попыток и всё же сипло выдавливает своё имя, ощущая на искусанном и слегка опухшем языке мерзостный привкус дешёвой арбузной жвачки и горечь (скорее в философском плане). — Приятно познакомиться, Хёнджин, — голос настолько мягкий, тёплый и даже приторный, что складывается ощущение — он общается с детсадовцем. Что ж, наверное, Хёнджин сейчас ещё беспомощнее, чем годовалый ребёнок. — Меня зовут Феликс. Давай обсудим, что случилось? — Д-д-давай, — кивает Хёнджин, у которого зубы дрожат то ли от ноябрьского холода, то ли от того, что нервных клеток остаётся ровно ноль. — Он закрыл… точнее, просил… Нет, заставлял, — слова никак не соединяются в понятную мысль, и Хёнджин снова воет и бьёт себя по голове, вырывая пару волос. — Смотри, — Феликс осторожно его прерывает, — начни издалека, если тебе это поможет. Я здесь, чтобы понять и поддержать тебя, помни, ты не наткнёшься на осуждение — здесь только мы вдвоём. Сердце Хёнджина пропускает удар. Он помнит. Помнит пропитанное химозным арбузом дыхание на своей шее, помнит ледяные руки на своём затылке, помнит острое колено на своём животе. Помнит «здесь только мы вдвоём», сказанное около получаса назад. А потому Хёнджин плачет навзрыд, попеременно задыхаясь и сплёвывая в журчащую у ног воду вязкую слюну, смешанную с соплями. — Прости меня, пожалуйста, Хёнджин, — Феликс звучит слегка виновато и взволнованно; звучит, как светло-синий вельвет старомодных перчаток, украшенный мелкими жемчужинами и узорами цветов. — Чем больше я узнаю, тем лучше я смогу тебя поддержать. В последней фразе Хёнджин слышит намёк на тревогу, но понимает, что это лишь дежурное. Феликс каждый день говорит эти слова десяткам — сотням? — людей. Желая помощи больше, чем утопления в слезах, Хёнджин, наконец, начинает рассказ более-менее связно: — Я учусь в школе. В частной школе, — прерывисто вздыхает, свистя заложенным носом, — в школе, да. И… у нас есть преподаватели. Каждое слово даётся с трудом, каждое движение языка соизмеримо с ожогом тысячеградусным пламенем. Хёнджин часто теряет смысл сказанного и начинает заново или повторяет одно и то же раз пять, пока не поймёт, что говорить дальше. — Учитель химии, Чхон… — при упоминании имени того человека, больше напоминающего монстра, Хёнджина изнутри колотит дрожь, — нет, не могу. В общем, из-за него я грязный. Феликс на проводе молчит, ожидая продолжения. Наверняка картина ему уже ясна, но он даёт время Хёнджину полностью рассказать о случившемся. После недолгого молчания, медленно расщепляющего мышцы на тонкие нитки, следует резкое заявление, которое остаётся морозным облачком пара изо рта: — Из-за него я утоплюсь. Грязная, вонючая, илистая городская речка у ног — замечательный вариант. Хёнджин опирается на бетонные сваи моста и буравит взглядом отблески фонарей сверху на водном потоке. Феликс молниеносно смекает, что простым «всё будет хорошо» тут не обойдёшься, и резонно — без осуждения, без злости, без насмешки — замечает: — Не лучшее решение. Почему ты хочешь это сделать? — Феликс явно избегает «опасных» слов, и Хёнджин усмехается дрожащими губами, но получается слезливое бульканье. — Я грязный, Феликс, — он сорванно шепчет, прижимаясь затылком к бетону. — Я никогда не отмоюсь от этого. Холодно. Темно. Страшно. Волоски встают дыбом по всему продрогшему телу, и Хёнджин передёргивает плечами под криво застёгнутым впопыхах пальто. Под журчанье речки можно уснуть; в реальность возвращает вдох Феликса — он собирается что-то сказать, но Хёнджин перебивает: — Он кончил мне в рот. Голос звучит ровнее — и безэмоциональнее. Будто все чувства и переживания Хёнджин выплеснул в когтистых криках, острых ударах о сваи и горчичных слезах. — Он заставил… — слова с усилиями поднимаются по першащим ступенькам глубоко в горле, — заставил меня отсосать. А потом дрочил мне. Больно. Я не кончил, и он… он… Хёнджин ошибся: эмоции вновь вылезают наружу, как Чужой из груди чёрной вязкой массой, и в носу щиплет от слёз. Хочется разбить гудящую голову, чтобы наконец не слышать крики панических мыслей, хочется кинуться в речку и умереть от ржавой железки на дне или переохлаждения, хочется крепко обнять этого незнакомого с дурацким именем Феликс. — Что он сделал? Хёнджин, не молчи, пожалуйста, — тот со сложным лицом слушает все всхлипы и завывания, и голос его становится твёрже. Нет, не грубее или раздражённее, а увереннее и непреклоннее. У Хёнджина трещащее по швам сердце начинает трепетать от призрачной уверенности, что Феликс (находящийся в неизвестно каком городе) полностью разрулит ситуацию и к чертям убьёт эту гнилую тварь. Набрав в грудь немного воздуха, Хёнджин выпаливает: — Ударил меня. Феликс тяжело вздыхает — кажется, он готов к чертям убить эту гнилую тварь. — Куда? Насколько сильно? — В живот. Синяк остался, но осложнений быть не должно, там по касательной, — щека, усыпанная слезами, трётся о бугристый бетон, и кожу стягивает от холода. Хёнджин сонно прикрывает глаза и совсем вжимает голову в плечи. Дурак, не надел ни шарфа, ни шапки — красавец; нарисовался, не сотрёшь. Жаль, что стирать хочется синяки и укусы, а не эскиз портрета. — Хёнджин, — собственное имя уже знакомо звучит басистым тёплым голосом, — сейчас же иди в полицию. Мало того, что это было изнасилование… Хёнджин едва слышно хмыкает: «ну, наконец назвал вещи своими именами», но на глаза почему-то снова наворачиваются слёзы. — …так ещё и удар. Ты просто обязан обратиться в полицию, пожалуйста. Знаю, тебе может быть страшно, или ты думаешь, что надо забыть и не ворошить, но это не так. Сейчас честно скажу: я жутко переживаю за тебя. Хёнджин снова хмыкает, кое-как разлепив смёрзшиеся ресницы. Странно, речка на фоне теперь не эшафот, — а просто успокаивающий саундтрек для душевных метаний. — Конечно, от меня слышать странно, но это правда так. Я не каждый день, на самом деле, сталкиваюсь с чем-то подобным. При этом я не приуменьшаю трудности других, просто говорю, что я — не на автопилоте сейчас говорю с тобой. Понимаешь? Феликс умоляюще спрашивает и ждёт ответа. Иногда слышны его быстрые выдохи, и Хёнджин верит — правда переживает. — Понимаю, — безропотно выдыхает он. — Ты с кем живёшь? Можешь вернуться домой? — с напряжением продолжает Феликс, наверное, ожидая ответа из разряда «нет, меня избивает отчим-алкоголик, а мать вечно кричит». Хёнджину жалко тех людей, которые ответили бы по опасениям Феликса. Сам он просто признаётся: — С родителями. Но я не хочу к ним. Они… не знают. Каждой клеткой дрожащего тела Хёнджин ощущает — Феликс еле сдерживается, чтобы не вздохнуть. Да, тяжёлый у него выдаётся вечер. — Ты гей? — слегка надломленным от волнения голосом начинает Феликс. — Или би? Или ты только столкнулся с домогательством мужчины? — Я же говорю, я гей. Родители… — заминка дребезжит в пропахшем тиной и бензином воздухе, — не то чтобы они не одобряли, но они явно не будут в восторге. Предвосхищая последующий вопрос Феликса, Хёнджин торопливо уточняет: — Но бить и вышвыривать из дома не будут. — Это хорошо, — Феликс заметно расслабляется и облегчённо выдыхает. — Прежде всего ты сейчас — жертва насилия. Не только геев насилуют мужчины, и твои родители должны в первую очередь позаботиться о твоём здоровье, а не ориентации. — Расслабься, с ними не будет проблем, — вяло отмахивается Хёнджин, поднимая взгляд в небо. Звёзд не видно. Интересно — из-за сплошных облаков или из-за света фонарей? А может, просто никто о них, кроме самого Хёнджина, не думает, вот звёзды и спрятались. Город шумит практически над головой: гудки машин, писк светофоров, рекламная музыка… И никому нет дела до неба за исключением одного человека. Так никому нет дела и до Хёнджина — за исключением одного человека. Феликс недолго ещё формулирует слова, а после, едва слышно вздохнув, припечатывает: — И всё-таки иди в полицию. Она, конечно, не всегда на стороне правых, но у тебя есть доказательство. Спустя пару секунд искрящегося дедуктивными методами молчания, Хёнджин почти не спрашивает, а утверждает: — Моё тело? Фиговое доказательство, Феликс, честно. В то время, как Феликс, в свою очередь, начинает его переубеждать и вновь успокаивать, Хёнджин уже, кряхтя, поднимается обратно на захолустную тропинку сквера. Ближайшее отделение полиции в двух кварталах, речка — за спиной. И никогда не будет в лёгких. — В любом случае, это будет правильный поступок. Ты винишь себя за произошедшее? Хёнджин аж останавливается посреди маленького деревянного мостика над канализационной трубой. Вместо нескончаемых устьев слёз глаза покрывает плёнка сухости, словно испещрённая трещинками, а в интонациях беззащитность и жалобность лишь сквозят. Настоящим ураганом сейчас бушуют злость и стальная уверенность прогнуть весь гнилой мир под себя. — Ни хрена себе — я должен быть виноват? Я ненавижу этого подонка, он заставил меня… — Молодец, — прерывает его Феликс, и в его мягком, как плед, голосе слышится улыбка. Хёнджин тоже приподнимает уголки истрескавшихся губ. — Так ты?.. — Уже иду. Диалог затихает — Хёнджин даже видит в отдалении низкий заборчик сквера, а напротив музей кукол. Так же в молчании, он проходит мимо подсвеченных витрин и отводит глаза — эти куклы всегда его пугали своим немигающим и въедливым взглядом. — Мы прекратим разговор или ты хочешь, чтобы я остался? — после пыхтения и сопения в трубку обоих спрашивает Феликс, вновь включая наставнический тон сотрудника горячей линии поддержки. — Давай поговорим ещё, мне… — Хёнджин резко тушуется, но всё-таки вспоминает, что при этом человеке испытал сильнейшую в жизни истерику, и стеснение развеивается, подобно дыму сигареты проходящей мимо женщины, — мне страшно одному, Феликс. Слышно мычание Феликса и бубнёж той самой женщины. Она идёт навстречу и чётко должна видеть обезображенное слезами, страхом и злостью лицо Хёнджина, — должна, но не видит. Поразительно. Неужто и правда никому нет до него дела? Нет дела, что его изнасиловали меньше часа назад? Нет дела, что в мире полно таких несовершеннолетних Хёнджинов, которых насилуют взрослые и заставляют ненавидеть либо себя, либо весь мир? Даже шокирующе, а не поразительно. — Можешь тогда мне рассказать: это случилось внезапно или уже всплывало несколько раз его нездоровое влечение? Сколько ему лет? — Феликс доверительным обращением толкает вагонетку диалога, переполненную углями болезненных воспоминаний и ощущений. Хёнджин, пусть слегка нехотя, подхватывает тему и с неприязнью в голосе рассказывает. — Ему около тридцати с чем-то, больше в сторону сорока. Он всегда был неприятным типом, ко всем придирался, отпускал тупые и злые шутки, но я не думал, что он способен… — сердце ёкает, и Хёнджин мудро решает опустить подробности сегодняшнего вечера. — В общем, дерьмо, а не человек. И началось всё с того, как он увидел, что я целуюсь с парнем. Хёнджин практически перенёсся сознанием в тот весенний день, когда отвисал со своим парнем на заднем дворе школы за осинами. Чонину нравилась природа — Хёнджину нравился Чонин. Ну, и сам Хёнджин тому нравился, всё было максимально обоюдно, просто настоящей страстью Чонина было всё шевелящееся за исключением людей. Такой вот природный (во всех смыслах) социофоб. И Хёнджин его поддерживал: если попадали в метро в толпу — крепко держал за руку, несмотря на косые взгляды; если в школе выступление — смотрел Чонину в глаза и тем самым давал понять, что он рядом и он слушает; если кто-то начинал стебать — грубо отшивал. И на природе рядом сидел, приобщался к прекрасному. Но больше природы Чонин любил целоваться. Мягко, осторожно, смущённо и без слюней, просто касаться губами и показывать вкусно пахнущую незабудками нежность. Хёнджин ничего против не имел. И учитель химии (назовём его просто и со вкусом — Мразь), оказывается, тоже не имел ничего против однополых пар и их поцелуев. Только в крайне нездоровом понимании. Мразь буквально впивался взглядом в целующихся мальчишек и высасывал из них энергию — как настоящий вампир. Жаль, Хёнджин тогда кол из близстоящей осины не сделал и не воткнул в грудь Мрази, провернув пять раз против часовой стрелки. Они с Чонином сначала испугались, что их вышвырнут из школы, но Мразь только подобрел и спокойно ушёл. А потом стал регулярно и навязчиво приставать к Хёнджину. Сейчас всё это вспоминать до тошноты противно, тогда — просто было странно, что Мразь внезапно перестал терроризировать не самого сильного в химии Хёнджина. Он порой завышал оценки, обращался не как с однохромосомным плебеем и — Хёнджин только сейчас вспоминает — даже ненавязчиво снимал обручальное кольцо. К горлу подступает тошнота. Хёнджин сглатывает прогорклый, кислый комок и резюмирует: — С Чонином мы расстались, потому что он переехал — сам понимаешь, отношения на расстоянии сложно сохранить, а этот… Мразь заделался в насильники. Во время его монолога Феликс лишь вставляет редкие вопросы, мычит и едва слышно вздыхает. Он говорит что-то о соболезнованиях, но Хёнджин слушает вполуха, рассматривая здание полицейского участка и прокручивая в голове варианты развития событий. Первый: его поддерживают и защищают; второй: его обвиняют в клевете и сажают в обезьянник. Лучше бы, конечно, первый вариант. — Эй, Феликс, — Хёнджин прерывает его монотонно-успокаивающее бормотание, — я дошёл. Надеюсь, всё будет хорошо. — И я. Обязательно после этого позвони, мне важно знать, что у тебя происходит; кто-нибудь из наших точно возьмёт трубку. Удачи, Хёнджин. Тот снова плавится от нежности и беспокойства, с какими произнесено его имя, и внезапно чувствует порыв обнять Феликса. Хёнджин уже почти сбрасывает звонок (длящийся, вообще-то, уже сорок три минуты), как, закашлявшись из-за резкого вдоха холодного воздуха, чётко и с истинной благодарностью произносит: — Спасибо, Феликс.

***

Феликс устало трёт глаза и стягивает наушники с микрофоном, откладывая их на стол. Он пришёл на работу только три часа назад, а успел утешить уже четырёх человек из разных — целых двух! — стран. Мозг кипит — мысли на английском языке в середине предложения перетекают в мысли на корейском языке, горло пересохшее, а в ушах Маршем смерти остаются отголоски течения реки, которые он сразу же уловил, пока Хёнджин собирался с мыслями. И когда Феликс беспокоился насчёт его родителей, он не лукавил. За пятнадцать минут до звонка Хёнджина Феликс помогал Хелен из Мельбурна успокоиться и взять ситуацию под контроль — её мать узнала, что та встречается с девушкой, и выставила собственную дочь за порог. Феликс метафорически довёл Хелен за руку до дома её лучшей подруги, дал тонну советов и отключился, когда девушка перестала плакать и постоянно повторять «я виновата, я не должна была рождаться». Поэтому, кстати, Феликс беспокоится ещё об одном — обычно жертвы чувствуют себя виноватыми в произошедшем, а Хёнджин… С одной стороны — он не врёт, правда ненавидит учителя за всё, что тот натворил; но с другой стороны — во всём его рассказе так и сквозит «я виноват, что слишком близко подпустил его к себе и не избежал опасности». Феликсу нравится спасать людей — показывать, что не всё потеряно, помогать найти выход из сложной ситуации… Но сердце каждый раз болит за всех таких брошенных, обездоленных и непринятых. Хочется всех их разом обнять и навсегда в голову вдолбить: вы заслуживаете счастья, как никто другой. Делая себе чай, Феликс настороженно поглядывает на часы — прошло около сорока минут, уже отзвонился транс-парень Джунхо, избитый на улице, сейчас наконец добравшийся до дома и обработавший все раны. А Хёнджин до сих пор не закончил в полиции. — Лишь бы всё было справедливо, — шепчет Феликс, усаживаясь обратно за свой стол и от безделья проверяя почту. Звонок раздаётся слишком резко и громко после затишья. В ночное время звонят довольно мало — час-пик приходится на вечер около пяти, поэтому все работники горячей линии одним глазом следят за телефонами и сообщениями, а другим глазом спят. Феликс тут же берёт трубку, начинает дежурным тоном, но останавливается, заслышав: — Я разобрался. За ним будут наблюдать. Надеюсь, загремит на восемь лет, — Хёнджин звучит вымотано, но спокойно. Он наконец может свободно дышать и не заикаться. Феликс улыбается — так же устало — и со всей честностью хвалит: — Я очень горжусь тобой, Хёнджин, не каждый на это осмелится. Ты молодец, — на проводе слышится усмешка, — а теперь иди домой. Уже поздно, позволь себе отдохнуть, а родителям — позаботиться о тебе. Феликс даже перестаёт ковырять ногти, что делал от волнения, которое грызло его последние пару часов голодным волком, и лишь спокойно греет руки о тёплую кружку с малиновым чаем. — Да, они звонили, я сказал, что скоро приду. Так что я побежал, наверное, — Хёнджин говорит слегка рассеянно, и Феликс может слышать ускоряющиеся шаги по лужам. Он выдыхает и спокойно улыбается: — Хорошо! Ты проделал огромную работу. Мне очень жаль, что это произошло… но ты сильный. Ты точно справишься. Просто не копи внутри негатив и заботься о себе. Комфортное, уютное, тёплое молчание разбавляется гудками суетливых машин, дрожью зубов Хёнджина и сёрбаньем Феликса. В какой-то момент Хёнджин останавливается, переводит дыхание и наконец решается сказать: — Спасибо. Пока, Феликс. — Звони, если что. Пока, Хёнджин! И в их голосах слышны слёзы истинной благодарности.