rain

Тишина, опустившаяся на дом Мидории на Окинаве, была обманчивой. Она не была тем мирным, наполненным жизнью безмолвием, к которому Изуку привык за пять лет. Раньше ее нарушал лишь убаюкивающий гул океана, доносящийся с побережья, да стрекот цикад в зарослях гибискуса. Теперь же тишина была гулкой, тяжелой, как свинцовое покрывало. Она давила на уши, в ней слышалось эхо невысказанных слов и грохот собственного сердца. Изуку стоял у раковины на кухне, бесцельно перебирая пальцами уже давно вымытую и вытертую насухо керамическую чашку с изображением «Всемогущего». Вода, которую он только что открыл, была ледяной, но он не чувствовал холода. Его взгляд был устремлен в окно, в густую синеву начинающихся сумерек, но видел он не зацветающие олеандры и аккуратно подстриженную изумрудную лужайку. Перед его глазами, как на заевшей кинопленке, снова и снова прокручивалось одно и то же мгновение: горячие струи дождя, обжигающие кожу; грубые, почти жестокие прикосновения, оставлявшие синяки на бледной коже; собственная, душащая разум беспомощность, странным образом смешанная с порочным, запретным наслаждением, от которого предательски сжималось низ живота. И запах. Всепроникающий, доминирующий запах гари, нитроглицерина и дикой мяты, который навсегда врезался в его лимбическую систему, пробуждая давно похороненные, животные инстинкты омеги. «Пап?» Тихий, пронзительный голосок заставил Изуку вздрогнуть так, что он чуть не выронил хрупкую чашку. Он резко обернулся. В проеме двери, потирая сонный глаз кулачком, стоял Катсуми. Его обычно озорные, алые, как спелая клюква, глаза были сейчас полны немого вопроса и беспокойства. Белоснежные, всклокоченные за день волосы торчали во все стороны, делая его похожим на испуганного птенца. «Всё хорошо, сынок, — голос Изуку прозвучал непривычно хрипло, он с силой сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Просто... задумался». «Ты всё время сейчас думаешь, — Катсуми не унимался. Он подошел ближе, потерся лбом о бок отца, и его тонкий, детский запах, отдающий молоком и солнцем, на мгновение перебил терпкий аромат тревоги, исходивший от Изуку. — И пахнешь... грустью. Как прокисший лимон». Изуку сглотнул подступивший к горлу ком. Дети омег, особенно в таком нежном возрасте, были чуткими антеннами, улавливающими малейшие эмоциональные колебания родителей через их феромоны. Скрыть свое состояние было невозможно. Стены, возведенные годами, дали трещину, и сквозь них сочилась его боль. «Прости, — прошептал он, опускаясь на колени и обнимая сына так крепко, словно боялся, что его унесет ветром. Он уткнулся носом в его мягкие волосы, вдыхая этот единственный, самый дорогой в мире аромат. — Просто... я соскучился по нашему дому. По нашим старым привычкам. По тому, как всё было... просто». Катсуми молча кивнул, прижимаясь к его груди, но в глубине его внимательных глаз читалось недоверие. Он знал. Чувствовал каждой клеточкой, что-то важное сломалось в его главном герое, в его нерушимом столпе. И это пугало его больше, чем любые сказочные монстры.

***

Прошло три дня. Напряжение, витавшее в воздухе, не спадало, а лишь сгущалось, как тучи перед тайфуном. Изуку снова носил свой черный ошейник-блокиратор. Но теперь это был не просто инструмент для сокрытия своей природы. Это был символ его добровольного заточения, напоминание о необходимости держать себя в ежовых рукавицах, заковать свои инстинкты в броню. Он отчаянно пытался вернуться к прежней рутине: патрулировал тихие, вымершие в послеобеденную жару улочки городка, помогал миссис Танаке починить забор, играл с Катсуми в их саду, пытаясь повторить их старые, беззаботные догонялки. Но его улыбка была натянутой, до боли фальшивой, а изумрудный взгляд, обычно сиявший живым огнем, был пустым и отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. Именно во время такого патруля, на пустынном пляже вдали от центра, его и настигло первое, неоспоримое предупреждение. Его «Опасность», до сих пор пребывавшая в полудреме, вдруг резко взвизгнула в его сознании. Одновременно с этим в нос ударил резкий, чужой запах — коктейль из озона, старой крови и агрессивного, чуждого альфа-феромона, который пробился даже сквозь фильтр блокиратора. Этот запах был острым, металлическим, пах угрозой. Изуку замер на месте, как вкопанный, песок похрустывал под подошвами его кроссовок. Мгновенно, с скоростью мысли, его мозг просканировал обстановку. Никого. Только бесконечная бирюзовая гладь океана, белый песок да одинокие крики чаек. Но его инстинкты, отточенные годами сражений на улицах Токио, кричали на пределе частот: «ОПАСНОСТЬ!». По спине пробежал ледяной холодок. Он резко развернулся и, стараясь не выдавать паники, быстрым, решительным шагом направился в сторону дома. Он чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд, буквально прожигающий спину. Вернувшись, он с непривычной резкостью защелкнул все замки на дверях и опустил жалюзи на окнах, чем вызвал нескрываемое удивление Катсуми. «Па, мы что, играем в крепость?» — спросил мальчик, с любопытством наблюдая, как отец проверяет запоры на створках. «Что-то вроде того, — попытался шутить Изуку, но голос предательски срывался на фальцет. Он подошел к сыну, поправил ему воротник футболки. — Просто... на улице, кажется, похолодало. Не хочу, чтобы тебя продуло». Катсуми посмотрел на залитый солнцем сад за окном, где столбик термометра показывал стабильные +28, потом на бледное, напряженное лицо отца, и ничего не сказал. Он просто молча взял его за руку и крепко сжал свои маленькие пальцы. Ночью Изуку не сомкнул глаз. Он сидел в полной темноте гостиной, в своем потрепанном кресле, вглядываясь в уличное освещение, которое отбрасывало полосатые тени через щели в жалюзи. Его «Опасность» тихо щелкала и гудела, улавливая малейшие вибрации, каждый шорох за окном. Он думал о Бакуго. О том, как тот, не задумываясь ни на секунду, бросил бы вызов любой, даже самой призрачной угрозе. О том, как он сам, всего пару лет назад, был таким же бесстрашным, его девизом было «медлишь — проигрываешь». Теперь же его охватывал леденящий душу, животный страх. Не за себя. За Катсуми. Он не мог допустить, чтобы его сын, свет его жизни, снова стал разменной монетой, пешкой в его бесконечных войнах. На следующее утро, пока Катсуми был в своей комнате, увлеченно собирая гигантский конструктор «Космическая крепость», Изуку решил проверить периметр дома. Выйдя во двор, он медленно обошел сад, делая вид, что проверяет состояние своих любимых кустов гортензии. Ничего. Тишина и безмятежность. Птицы пели, пчелы жужжали, перелетая с цветка на цветок. И тут, в тот миг, когда он стоял спиной к калитке, до него донесся тихий, шипящий, словно змеиный, голос: «Нашли себе тихую гавань, Де-ку? Уютно устроились?» Изуку резко, почти по-кошачьи, обернулся, приняв боевую стойку. На улице, прислонившись к шершавой стене забора, стоял худой, почти тщедушный мужчина в потертом, выцветшем от солнца плаще. Его лицо было испещрено грубыми, плохо зажившими шрамами, а левый глаз закрывала старая, потрескавшаяся кожаная повязка. Правый же глаз, бледно-серый и холодный, как лед, смотрел на Изуку с такой немой, концентрированной ненавистью, что по телу побежали мурашки. «Узнал? — мужчина криво ухмыльнулся, обнажив желтые, неровные зубы. — В тех горах... твои дружки из «Льда и Пламени» неплохо так нам навредили. Перекрыли каналы, посадили половину братвы. Но я, как видишь, живучий. Прямо как таракан. Выведешь одну колонию — другая выползет из щелей». Изуку мгновенно активировал причуду. По его рукам, ногам, всему телу побежали знакомые зеленые молнии, озаряя полумрак сада зловещим светом. «Уходи, — сказал он, и его голос прозвучал низко и опасно. — Сейчас же. Здесь нет того, что тебе нужно». «Ошибаешься, — голос незнакомца стал тише, но от этого лишь зловещее. — Здесь есть ты. И есть моя месть. Единственное, что у меня и осталось». Мужчина, позже представившийся как «Призрак», оказался обладателем коварной и сложной причуды — фазового сдвига. Он мог на короткие, но смертельно опасные мгновения становиться неосязаемым, проходить сквозь твердые стены, уклоняться от любых физических атак, как бы стремительны они ни были. Его стиль боя был грязным, неспортивным, основанным на внезапных тычковых атаках, использовании окружающей среды и психологическом давлении. Первый же обмен ударами показал Изуку всю серьезность положения. В открытую, в лобовую, он своего не возьмет. «Призрак» был неестественно быстр и непредсказуем. Более того, Изуку с ужасом чувствовал, как его собственное тело отказывается подчиняться на все сто. Последствия недавней течки, выматывающий стресс и, главное, мощные, выписанные под чужим именем подавители, которые он продолжал глотать горстями, сделали его реакции заторможенными, движения — тяжелыми и несобранными. Он был тенью себя прежнего. «Что такое, Герой номер один? — язвил «Призрак», легко уворачиваясь от очередного рывка, который должен был бы закончиться захватом. — Слабеешь? Слышал, ты тут с сынком пристроился. Миленько. Свой маленький мирок построил. Жаль, что мы его сейчас... разобьем». Упоминание о Катсуми ударило Изуку больнее, чем любой физический удар. Им овладела слепая ярость. Он рванулся вперед, забыв о защите, его атака была дикой, неконтролируемой. Он пропустил короткий, точный удар в солнечное сплетение и, закашлявшись, отлетел к стене дома, с силой ударившись спиной о штукатурку. «Папа!» — пронзительный, полный ужаса крик Катсуми, раздавшийся из приоткрытого окна гостиной, парализовал Изуку на секунду. Его взгляд метнулся к окну, где он увидел бледное, испуганное личико сына. Этой секунды нерешительности и страха хватило «Призраку». «А вот и цыпленочек, — «Призрак» с насмешливым поклоном фазой прошел сквозь стену дома, оставив после себя лишь легкую рябь в воздухе. Изуку, обезумев от ужаса, влетел внутрь через парадную дверь, вырвав ее с петель. — Не бойся, мальчик, я не надолго. Просто поговорю с твоим папочкой. По-мужски». Катсуми стоял посреди гостиной, посреди их общего убежища, сжав маленькие кулачки так, что костяшки побелели. Но на его лице, обрамленном пепельными волосами, не было и тени страха — только чистая, неподдельная ярость. Маленькие, но уже вполне ощутимые искры с треском зашипели на его ладонях, наполняя воздух запахом серы. «Не подходи к нему!» — рыкнул он, и в этом звуке было столько эха его отца, что у Изуку перехватило дыхание. «Призрак» рассмеялся — сухим, безжизненным смехом. «Ну надо же, вылитый папаша. Прямо копия. Интересно, он так же эффектно взрывается?» Изуку молниеносно встал между злодеем и сыном, широко раскинув руки, как живой щит. «Тронь его, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, — и я разорву тебя на атомы. Клянусь всем, что мне дорого». «Сильно сказано, для того, кто еле на ногах стоит». «Призрак» сделал резкий, обманный выпад, и когда Изуку среагировал на него, нанес настоящий удар — в челюсть. Изуку почувствовал привкус крови и на мгновение потерял ориентацию, мир поплыл перед глазами. Сквозь нарастающий звон в ушах он слышал приглушенный, полный слез крик Катсуми. Его взгляд, затуманенный болью, упал на старый дубовый комод, где среди семейных фотографий и детских рисунков лежал маленький, почти забытый гаджет — миниатюрный передатчик экстренного сигнала. Он был частью их старой, еще студенческой, кустарной системы связи, которую они с Бакуго когда-то настроили на отдельную, никому не известную частоту. «На всякий пожарный, для экстренных случаев, когда всё посрано к чертям», — тогда буркнул Кацуки, вручая ему один из двух одинаковых приборов. Изуку никогда, ни разу за все эти годы, не думал, что ему придется им воспользоваться. Это казалось малодушием, предательством своего же решения. Но сейчас он видел лицо сына. Своего сына. Собрав последние силы, Изуку откатился к комоду, выдернул ящик и на ощупь, среди старых ключей и обрывков проводов, нашел маленькое, холодное, обтекаемое устройство. Большим пальцем, дрожащим от адреналина и боли, он нажал на единственную, слегка утопленную кнопку. Крошечный красный индикатор на корпусе мигнул один раз, потом еще, и замер, испуская слабое, ровное свечение. Сигнал ушел. Надежды почти не было. Прошло пять долгих лет. Бакуго, практичный и ненавидящий все устаревшее, наверняка давно сменил все свое оборудование. Он был в Токио, за сотни километров. Это был жест отчаяния, безумие утопающего, хватающегося за соломинку. «Что, зовешь на помощь соседей? Местных полицейских?» — «Призрак» снова нанес удар, на этот раз прицелившись в ребра. Изуку сложился пополам, теряя остатки воздуха, боль пронзила его, острая и жгучая. Он видел, как Катсуми, не в силах больше стоять в стороне, с криком бросается в атаку, выпуская не до конца сформированный взрыв в сторону злодея. Но «Призрак» лишь усмехнулся и просто прошел сквозь взрывную волну, как сквозь дым, и грубо отшвырнул мальчика в сторону, как тряпичную куклу. Это зрелище, это унижение дало Изуку последний, отчаянный прилив сил. Он поднялся. Зеленые молнии окутали его с головы до ног, они были яростными, хаотичными, неконтролируемыми. «Опасность» заходилась в его черепной коробке, предупреждая о критической перегрузке, о том, что тело не выдержит. «Хватит, — прошипел он, и его голос звучал чужим, низким и хриплым. — Это твой конец». Он собрался для решающей, сокрушительной атаки, но в этот самый момент «Призрак», ухмыльнувшись, исчез и материализовался прямо за спиной Катсуми, схватив его за руку так, что мальчик вскрикнул от боли. «Нет, — холодно сказал «Призрак», прижимая лезвие, появившееся в его руке, к горлу Катсуми. — Твой». Изуку замер. Вся его сила, вся ярость, вся «Один за Всех» покинули его в одно мгновение. Он был побежден. Не силой, а страхом. Он опустил руки. Это был конец. И в этот миг, когда надежда, казалось, была растоптана окончательно, мир снаружи взорвался. Со страшным, оглушительным грохотом, от которого задрожали стены и посыпалась штукатурка с потолка, обрушилась часть стены, выходящая в сад. В проеме, окутанный клубами пыли, дыма и чистой, неразбавленной ярости, возникла высокая, мощная фигура в узнаваемом оранжево-черном костюме. Алые глаза, суженные до двух щелочек, пылали таким адским огнем, что, казалось, могли испепелить все на своем пути. БАКУГО КАТСУКИ. Он не кричал. Он извергал из себя звук, похожий на рев разъяренного волка, на свист реактивного двигателя перед стартом, на предсмертный хрип всего живого. «РУКИ ПРОЧЬ ОТ МОЕЙ СЕМЬИ, МУСОР!» «Призрак» от неожиданности разжал пальцы, и Катсуми вырвался. Его единственный глаз расширился от неподдельного шока и страха. «Граунд Зеро?! Но как... Это невозможно...» У Бакуго не было ни времени, ни малейшего желания что-либо объяснять. Он только что проделал путь за абсолютно рекордное, погранично-самоубийственное время, получив тот самый, давно забытый, но никогда не отключаемый сигнал, который он, вопреки всякой логике и гордости, все эти годы подсознательно ждал. Его взгляд, быстрый, как удар кобры, на секунду встретился с взглядом Изуку. В нем было все: шок, стыд, горькое отчаяние и... безумное, всепоглощающее облегчение. Затем взгляд Бакуго, тяжелый и раскаленный, перешел на Катсуми, который смотрел на него с открытым от изумления ртом, не в силах вымолвить ни слова. «Па... Бакуго?» — наконец прошептал мальчик, и в его голосе слышалось неподдельное, детское изумление. «Отойди к своему отцу, — коротко, отрывисто бросил Бакуго, его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — И не оборачивайся. Я сейчас разберусь с этим отбросом. Быстро». «Призрак» пришел в себя, его страх сменился яростью. «Двое на одного? Нечестно как-то». Он активировал свою причуду и ринулся в атаку, нацелившись на Бакуго с новой силой, пытаясь использовать элемент неожиданности. Это была его роковая, последняя ошибка. Бакуго не стал уворачиваться или блокировать. Он встретил его лицом к лицу, выпустив сконцентрированный взрыв прямо в лицо нападавшему. «Призрак», конечно, прошел сквозь взрывную волну, но Бакуго, казалось, только этого и ждал. Он с поразительной точностью предсказал точку его материализации сзади, развернулся на пятке с грацией танцора и выпустил второй, еще более мощный взрыв, который отшвырнул «Призрака» через всю комнату, как пустой мешок. Тот врезался в противоположную стену, с грохотом повалив книжный шкаф. Это был не бой. Это было ритуальное избиение, казнь. Годы совместных тренировок, бесчисленные спарринги с Изуку, чья причуда тоже была в значительной степени основана на предсказании движений и анализе, сделали Бакуго идеальным, безжалостным охотником на таких противников, как «Призрак». Он читал его, как открытую книгу, предвосхищал каждое движение, каждую попытку обмана. «Ты думал, сможешь просто прийти сюда? — рычал Бакуго, с каждым ударом, с каждым взрывом загоняя злодея в угол, разрушая то немногое, что осталось от гостиной. — В ИХ дом? Напугать ИХ? Тронуть пальцем МОЕГО сына?» Он не давал «Призраку» ни секунды на передышку, ни миллиметра пространства для маневра. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в оглушительную какофонию разрушения. Пламя лизало обои, дым щипал глаза. Изуку, прижимая к себе Катсуми, который спрятал лицо у него на груди, мог только наблюдать, зачарованный и потрясенный до глубины души этой демонстрацией чистой, необузданной, почти первобытной силы. Силы, которую он когда-то так любил и так боялся. Решающий момент настал, когда «Призрак», доведенный до отчаяния и паники, сделал свою последнюю, отчаянную попытку. Он снова активировал свою причуду и пошел сквозь очередной, самый мощный взрыв, чтобы нанести решающий удар изнутри, прямо в спину ничего не подозревающему Бакуго. Но Бакуго, с его боевым опытом, был к этому готов. Его периферийное зрение, его инстинкты кричали ему об этой тактике. «СЛИШКОМ ПРЕДСКАЗУЕМО, МУСОР!» — заорал он во всю мощь своих легких и, вместо того чтобы отступить, сделал резкий шаг НАВСТРЕЧУ угрозе. И в этот самый последний момент, когда тело «Призрака» начало обретать плоть, Бакуго увидел краем глаза, как Катсуми, испуганный оглушительным грохотом прямо над ухом, невольно сделал шаг вперед, прямо на линию этой смертоносной атаки. Мыслей не было. Не было анализа, тактики, гнева. Было только одно, кристально чистое, животное действие. Бакуго молниеносно рванулся вперед, развернулся спиной к материализующемуся злодею и накрыл Катсуми своим телом, как щит, как крыло, защищающее птенца. Острая, как бритва, рука «Призрака», вынырнувшая из фазы, с ужасающей силой вонзилась Бакуго в спину, чуть левее лопатки, с характерным влажным, приглушенным звуком. Бакуго глухо, сдавленно ахнул, его тело напряглось от боли, но он не пошатнулся, не отступил ни на сантиметр. Его хватка на сыне, которого он прижимал к своей груди, лишь усилилась, став почти железной. «Ничего... не бойся, — выдохнул он, превозмогая боль, и его голос, обращенный к Катсуми, был непривычно тихим, почти нежным. Он смотрел в широко раскрытые, полные ужаса и слез глаза мальчика. — Я... тут. Всё... под контролем». Изуку, увидев это — увидев, как его бывший обидчик, его самая большая боль и самая тайная страсть, без колебаний подставляет спину под удар ради их ребенка, — взревел. Это был крик из самой глубины его души, крик, в котором смешались все его подавленные эмоции за пять лет. Зеленая энергия, сдерживаемая все это время страхом и неуверенностью, наконец, вырвалась на свободу, необузданная и всесокрушающая. Он помчался вперед, и его кулак, заряженный на 100%, встретился с челюстью «Призрака» с таким кошмарным треском ломающейся кости, что тот потерял сознание еще до того, как его безжизненное тело рухнуло на пол, посреди руин. В наступившей внезапной тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание троих людей и потрескивание тлеющих обломков. Пыль медленно оседала, покрывая все вокруг серым, пепельным саваном. В проломе в стене был виден исковерканный сад и безмятежное, ясное небо, словно насмехающееся над только что творившимся здесь адом. Бакуго медленно, очень медленно выпрямился, пошатываясь. Он коснулся рукой спины, и его пальцы в перчатке стали мокрыми и липкими от темной, почти черной в полумраке крови. Рана была серьезной. Изуку стоял перед ним, дрожа всем телом, как в лихорадке, от выброса адреналина и пережитых эмоций. Слезы, которые он сдерживал все эти дни, недели, годы, наконец, хлынули из его глаз без всякого стыда, без попыток их остановить. Они текли по его грязному, испачканному сажей и кровью лицу, оставляя чистые дорожки. Катсуми выскользнул из-под Бакуго и посмотрел на него — на его окровавленную спину, на его бледное, но непоколебимое лицо, — потом на своего плачущего отца. В его детском мозгу что-то щелкнуло, сложилось в единую картину. «Ты... ты спас меня, — тихо, почти благоговейно произнес он, глядя на Бакуго. — Ты... подставился под нож». Бакуго, превозмогая пронзающую боль, с тихим стоном опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. «Всегда, — его голос был хриплым, но твердым. Он посмотрел поверх головы Катсуми на Изуку, на его содрогающиеся от рыданий плечи. — Я... я получил твой сигнал». Изуку, всхлипывая, кивнул. Он не мог вымолвить ни слова. Стыд за свою слабость, облегчение от того, что кошмар позади, боль за сына и какая-то безумная, проклятая надежда — все смешалось в нем в один клубок, разрывая грудь изнутри. «Прости... — наконец выдохнул он, обращаясь к Катсуми, но его изумрудные, полные слез глаза были прикованы к алым глазам Бакуго. — Я был... я был так напуган. Так одинок». Бакуго медленно, с видимым усилием поднялся и, хромая, сделал шаг к нему. Он не стал обнимать его, не стал пытаться утешить. Он просто протянул руку — свою большую, сильную, в потертой перчатке руку — и положил свою окровавленную ладонь на щеку Изуку, смазывая грязь и слезы. Его большой палец грубо, но на удивление нежно смахнул очередную каплю, скатившуюся по щеке. «Молчи, болван, — прошептал он хрипло, и в его голосе не было привычной насмешки, только усталость и какая-то неизмеримая глубина. — Сейчас не время для этого. Позвони в свое... в наше Геройское Агентство, пусть забирают этот мусор. А потом... — он перевел взгляд на Катсуми, который смотрел на них, затаив дыхание, потом снова на Изуку, — потом мы поговорим». Он посмотрел на Катсуми, потом снова на Изуку. И в его взгляде, в этих алых, всегда таких гневных глазах, впервые за долгие пять лет не было ни злобы, ни упрека, ни разочарования. Только усталая, исполинская решимость и безмолвное, но железное обещание. Обещание, что на этот раз, каким бы трудным ни был путь, все будет иначе.