Против всего мира

Сражаться за этот мир — Сяо рычит от безысходности, не позволяя себе ослабить поток энергии — долг якши. Маска идёт трещинами, рассыпается на осколки, и от этого едва ли становится легче. Под ногами трескается компас, угрожает вот-вот разлететься так же, как и маска. Кажется, ещё мгновение, и все просто полетят в бездну. — Твоей силе долго не продержаться! — голос Янь Фэй, тревожный, звенит в ушах, пронизывая осознанием собственной никчёмности. Её — силы — и правда не хватает: Сяо хрипло втягивает воздух, отступая на пару шагов назад. Глядит наверх мутным взглядом. Белая точка света ещё слишком далеко. Не успеют. Нет — сжимает ладонь в кулак, низко опустив голову — это он не успеет. Но спасёт остальных. Последние крупицы энергии текут по венам почти болезненно, словно нехотя, с трудом — Сяо концентрирует их в ладони, окидывая всех обречённым взглядом — прощается. Е Лань догадывается — бросается к якше, будто это помогло бы ей забрать его с собой. Всё равно. Долг якши сражаться за этот мир. В этой битве Сяо не выйдет победителем. Но зато спасёт остальных. — Сяо! Взволнованный голос Паймон звучит уже где-то над головой, выше, почти не долетает. Компас под ногами окончательно рушится, его осколки больно царапают кожу, но едва ли это может потревожить Сяо. Глубоко вздыхает. Это так странно — не чувствовать за спиной опоры. Понимать, что это падение не закончится встречей острия копья с землёй. Прикрывает глаза, расслабляясь. —Сяо, смотри какой ветер поднялся! Давай, раскрывай свой планер, скорее, ну же! — Ну и зачем? — Как это зачем? Разве тебе не нравится чувство полёта? Нравится. Очень нравится. Нравится это ощущение пустоты, свободное падение, и неважно, что в конце его ждёт только смерть. Тело расслабляется, мысли клубятся, туманятся — якша заставляет себя не думать. И легко-легко так, сердце ухает, но Сяо совсем не страшно. Ведь рано или поздно это должно было произойти, не так ли? Чёрные клубы тумана, извиваясь, тянут к якше свои руки, тащат на самое дно, туда, где Босациус однажды испустил свой последний вздох. Что ж, пришла очередь Сяо последовать за ним. Тьма на ощупь мягкая, обволакивающая. Странно это так: якша должен видеть кошмары, а вместо этого ему мерещится обратное. Как нежные руки оглаживают щёки, и тепло разливается по отяжелевшему телу, как мягкие губы прижимаются к его губам, и адепт снова может дышать. Мерещится самое желанное, как будто специально, чтобы он начал жалеть. Чтобы воспротивился. Боролся. Но Сяо устал от борьбы, хватит с него. Жаль только… Приоткрывает глаза, в глубине души лелея надежду: увидеть перед неминуемой смертью его в последний раз, хотя бы на секунду, на короткое мгновение, а потом уже можно в бездну, захлёбываясь во тьме, ненависти и отчаянии. Яркая вспышка ослепляет знакомой тёплой искрой. Глаза медленно привыкают к свету, фокусируются, и Сяо растерянно оглядывает песочную землю у себя под ногами, траву слегка пожелтевшую, едва колышущуюся от ветра, свои подрагивающие ладони. Люмин тщетно пытается его растормошить, приподнять — тело всё ещё тяжёлое, слабое, а в голове пусто. Каждая шальная мысль будто выдувается ветром, и якше, правда, очень хочется знать, кто так ревностно охраняет его жизнь и рассудок. Хотя, впрочем — сердце пропускает удар — кажется, он и так догадывается.

***

До дома Сяо добирается только к вечеру: большую часть времени пришлось потратить на разговоры, объяснения в частности. Пришлось выслушивать недовольство Паймон и молча терпеть упрёки Е Лань. Якша не понимает, почему это смертный человек так отчаянно цепляется за жизнь того, кого видит впервые в жизни. Не понимает, но принимает. Не первая, кто так безрассудно беспокоится о нём. Люмин… ей он сказал, что его спас Моракс, но угрызений от своей маленькой лжи совсем не почувствовал. Правду ему хотелось сохранить в секрете, и он был бы его личной отрадой, драгоценным воспоминанием. В комнате темно и тихо. На секунду кажется, что никого тут и нет вовсе, но Сяо быстро находит взглядом знакомую, прикрытую беретом макушку. Барбатос молчит, и это пугает гораздо больше, чем всё, что якше пришлось увидеть в последние дни. Сидит на стуле спиной к Сяо, и, кажется… рассматривает стену? Или просто спит, но последнее вряд ли, потому что Венти никогда не засыпает, если якши нет рядом. — Венти? — нервно и обрывочно. Адепт делает пару шагов в сторону барда и застывает в нерешительности. Что же ему делать? И Барбатос оборачивается — у Сяо обрывается сердце. С нарастающим чувством вины рассматривает бледное, хмурое лицо. Губы, белые, слегка подрагивают, и руки нервно перебирают край измятого плаща. В глазах цвета самого яркого в Тейвате неба — Сяо делает один нерешительный шаг — стоят ещё не пролитые слёзы — второй — на щеках застыли дорожки уже пролитых. Подходит ближе и падает на колени — Барбатос удивлённо моргает. — Я не буду просить прощения, — выдыхает, упираясь лбом в колени Венти. Бард глядит грустно и тоскливо, аккуратно вплетая свои пальцы в мягкие волосы якши. — Встань, — тихо-тихо, голос дрожит и не слушается. — Нет. — Я не Моракс, — хмурится, обхватывая лицо Сяо ладонями, поднимает, вынуждая посмотреть в глаза — якша сопротивляется. — Мне это не нужно, пожалуйста, встань. Да как можно? — Не хочу, — хмурится, прикрыв глаза, и сжимает ладонями колени барда. Барбатос устало вздыхает — якша вырывается, припадает щекой к его ногам и молчит. На душе так спокойно. Вечность бы так просидел. — Говоришь, что не будешь просить прощения, — выходит хрипло, тоскливо, — и вместо этого падаешь мне в ноги, — усмехается криво, надрывно. Болезненно. — Меньшее, что я могу для тебя сделать. — Я ничего не прошу. — Знаю. Барбатос поджимает губы и хмурится. Слёзы, непослушные, всё-таки скатываются по щекам. Из груди вырывается нервный всхлип. Сяо всегда такой. Непослушный, упрямый, отчаянный, совсем-совсем себя не бережёт. Огрызается, кусается резкими словами, а потом ластится как кот, приникает к коленям и успокаивается — дыхание ровное и лицо такое умиротворённое, словно это не он несколькими часами ранее чуть не погиб. Венти страшно, так сильно страшно, что даже говорить сложно — грудь сдавливает болезненное осознание произошедшего. А если бы он не успел? Не протянул бы руку? Не нырнул бы за ним в бездну? И Барбатос снова тихо всхлипывает, пряча взгляд за ресницами. Сяо беспокойно поднимает голову и всматривается, щурясь. — Не плачь, — вздыхает. — Как я могу? — Всё хорошо. — Если бы я не успел… — Всё хорошо. И якша тянется ладонями к лицу Венти. Наконец-то встаёт, о семеро, с колен и кончиками пальцев собирает слёзы. Целует влажные ресницы — Барбатос жмурится, сжимается весь, обхватывая ладонями запястья якши. Дышит неровно, рвано. — Ты сказал, — отстраняется, — что это безопасно. Что ты найдёшь следы Босациуса и вернёшься. Что ничего не будет угрожать твоей жизни. Что просто хочешь узнать, что с ним произошло. Чт- Сяо целует нервно, обрывисто, будто цепляется за Венти, как за последние крупицы сознания. Не желая слышать и слушать, затыкает, сжимая до побеления пальцами плечи барда. Барбатос выдыхает устало. Льнёт ближе и дрожащими ладонями ведёт по щекам, шее, ключицам, беспорядочно шарит по груди, задевая амулеты — те звенят, потревоженные, и стукаются друг о друга. — Не знал, что всё так обернётся, — прижимается губами к макушке — берет давно уже покоится на полу — и дышит ровно, глубоко. Венти упирается лбом в ключицы и крепко жмурится, пытаясь сдержать слёзы. Кусает губы. И жмётся, цепляясь руками за Сяо, будто он мираж, что вот-вот растворится. — Каждый раз, когда ты уходишь, мне страшно, что ты больше не вернёшься, — шепчет, опаляя горячим дыханием кожу — якша вздрагивает. — Мне так сильно страшно. Я- Отстраняется, поднимая голову выше. Смотрит грустно, устало. Тоскливо. — …так боюсь, что ты погибнешь. Какому архонту мне нужно молиться, чтобы ты жил, Сяо? Сяо отводит взгляд. Венти криво усмехается. — Прости. — А сказал, что не будешь извиняться. — Ты этого хотел. — Нет, — Барбатос качает головой, — всё, чего я хочу, это, чтобы ты перестал пытаться умереть. — Я не пытаюсь. — Да ну? — Так нужно. — Нет, так не нужно, Сяо, — Венти хмурится, притягивая якшу ниже, лицом к лицу, — это глупо и безрассудно: каждый раз рисковать собой. Осторожность, знаешь такое слово? Так вот, её никто не отменял. — Значит, я глупый и безрассудный, — пожимает плечами. Барбатос качает головой. — И почему я люблю тебя, глупого и безрассудного? — Самому интересно. Венти тихо смеётся — Сяо улыбается уголками губ. Этот смех — панацея, и каждая рана в его душе затягивается. Становится так легко-легко — бард осыпает лицо якши беспорядочными поцелуями: кончик носа—щека—другая щека—лоб—губы. Сяо крепко жмурится, молча подставляясь под ласку и мысленно радуется: Венти оттаял, успокоился. Прижимает к себе крепко-крепко, упираясь лбом в плечо барда. Барбатос что-то неслышно бормочет, позволяя сжать себя в объятиях, и смеётся счастливо, с нотками ещё не до конца прошедшей грусти — она ещё долго будет напоминать о себе кошмарами по ночам и беспричинным беспокойством. Но это ничего. Сяо потерпит — Венти снова обратит свои молитвы к Селестии и бросится вслед за якшей, чтобы спасти его от падения в самую пучину бездны. Или чтобы пасть туда вместе с ним. Так было всегда, и так будет дальше. Один такой вечер не изменит ничего, ведь сражаться за этот мир — адепт прижимается к губам барда и пытается надышаться перед новым прыжком — долг якши — Венти улыбается в поцелуй, подаваясь навстречу. А Барбатос сражается со всем миром за одного только Сяо. И будет, пока не победит.