death palette.

Накахара ненавидел свой дар. Сама судьба стала благосклонна к нему, одарив необъяснимым талантом к рисованию. Все видели, как мальчишка с самых малых лет рисовал шедевры. Его родители были не из бедных, так что, увидев, как развивается его талант, наняли личного учителя по рисованию. И у Чуи всё прекрасно получалось. Он намного обгонял своих сверстников, его восхваляли все. Но знали бы, чем всё это закончится, они бы забрали у него кисти, выкинув их подальше от дома, а все краски были бы сожжены в самом ярком огне. Вскоре, когда Накахаре было лет 11-12, он сам начал писать картины. Больше всего он любил писать натюрморты. Но, конечно, иногда рисовал портреты и пейзажи. Только те всегда были придуманы с головы. Чуя до сих пор помнит, что у него с детства был непонятный страх рисовать с натуры. Но все-таки его желание навеки запечатлеть родных и близких было сильнее. И первым, кого он решил нарисовать, была его любимая кошка. У нее всегда была идеальная белая шерстка, два карих глаза сверкали на свету янтарем, она всегда была ленива, но Чуе с ней никогда не было тоскливо. Он её очень любил. Потому-то и хотел посвятить первую, самую трудную работу ей. И он ее закончил, его кошка выглядела как живая, будто сейчас вылезает из холста, а после начнет лениво мяукать, пытаясь приласкаться к хозяину. На следующий день она осталась такой живой только на картине. Только пережив утрату любимой кошечки, родители Накахары попросили нарисовать их. Чуя долго мялся, ему все казалось, что смерть кошки — не случайность. И потому-то он все пытался увильнуть от темы рисования. Но после того, как он поговорил на эту тему с матерью, та с полной уверенностью сказала, что его вины там и вовсе нет, что его любимица сбила машина, а значит, в этом виноват не кто иной, как водитель. После этих слов Накахара все же решил написать портрет своих родителей. На следующий день, после того, как портрет был закончен, они погибли. Их смерть наступила ночью, когда после того, как их сын написал портрет, они решили это отпраздновать по бокалу вина. Но вино оказалось отравленным. Сначала все думали, что их отравил сам Накахара. Но, не найдя улик, полиция отложила это дело в долгий ящик. После этого Чуя никогда больше не рисовал, а если и рисовал, то только выдумки, того, что никогда не встречал, и того, чего никогда не существовало.

***

Старшая школа, конец года и начало экзаменов. Все волнуются, на этаже старшей школы только и слышно о том, кто куда будет поступать, с кем лучше заниматься, чтобы сдать экзамены. И в каждом голосе звучит страх. Все же японское образование никого не щадило. В тот солнечный день Накахара и вовсе не думал о них. Он дорисовывал своего друга, что так яростно просил его нарисовать. Сколько бы он ни старался отказать, не смог. Он поверил своему другу, доверился и понадеялся, что его проклятье отступило, что это была просто детская неуверенность. Но нет, его надежды рухнули. Он умер. На состоявшихся похоронах ему отдали предсмертную записку, что была полностью посвящена ему, до него ее никто не читал. В ней он раскаивался, умолял его простить за то, что использовал «дар» Накахары. Кеиджи, так звали друга, поведывал о том, как устал от своей жизни, но не решался ничего сделать, и, вспомнив о слухе, что Накахара может убить своей картиной, он решил проверить. Он множество раз извинялся в записке, но Чуя не мог принять этих извинений, особенно понимая, что вместо помощи, что он должен был оказать ему, он обманул самого себя и взялся за кисть. Он снова забрал невинную жизнь. Но эта ситуация прояснила важную деталь. Людей, что хотят умереть, множество, а то и больше. Нельзя ли сделать его смертный дар в работу? Теперь за свои двадцать с лишним лет он повидал многих. Богатеев, что так устали от богатства. То смельчаков, которые не верили Накахаре и шли на верную смерть, и прекрасных дам, чью честь опорочили, и теперь те не хотят жить на белом свете. Были многие: дети, взрослые, пожилые и совсем юнцы. Перед тем как нарисовать портрет, Чуя слушал историю каждого. Кого-то ему было жаль, а над кем-то он насмехался. Да, таких людей было очень мало, но они были. В начале своего пути рука Чуи дрожала. Он не мог поверить, что ради денег он отнимает жизни людей, даже если это происходит по их собственной воле. Чуе было страшно от того, что все эти люди умирали. И если бы хотя бы один человек выжил, он бы прекратил свою деятельность, а в его глазах снова бы поселилась надежда, что он не монстр, а талантливый художник. Но шли годы, все люди, которых он рисовал, продолжали умирать, руки больше не тряслись, но его ярко-голубые глаза потухли. Он больше не ощущал вину за свой дар, теперь он чувствовал лишь смирение и чувство удовлетворения от того, как он богато живет. В отличие от своих сверстников, что только налаживают свою жизнь после института, Накахара может позволить себе дорогие коллекционные вина, огромный дом и дорогую одежду. Но сколько бы денег он ни заработал, его совесть никогда бы не была чиста, и тайны, что он знает, засели у него в голове на вечность. Одной из таких тайн было то, что он может не только убить человека, нарисовав, но так-же он может выбрать место и от чего тот умрёт. Первым, на ком он это проверил, был один богатенький мужчина. Он не верил способности Накахары, в открытую насмехался и говорил, что тот просто обычный жулик, что до сих пор не попался полиции. Тогда-то они и поспорили. Чуя сказал, что нарисует момент, от которого он хочет умереть, и уж если умрет, то он должен получить свою долю из завещания. Мужчина рассмеялся, но пришёл на следующий день и пришёл не только с деньгами, но и с договором, где половину своего состояния он оставил Накахаре. Чуе было даже забавно, ведь он был точно уверен, что он выиграет. Но за такие деньги ему пришлось без отказа выполнять свой договор. А в чем был ужас, из-за которого хотелось отказаться? В том, что его смерть была ужасно пошлой и мерзкой. Он пожелал умереть во время плотских утех со своей любовью. Чуя сразу сказал, что если он запечатлит и его жену, то они умрут вместе. Тогда тот покачал головой, он хотел сохранить ей жизнь, ведь та была красива, молода и умна, и он бы хотел доверить бы ей свою компанию. Он был уверен, она сможет, если что, наладить свою личную жизнь. Тогда Чуя предложил вариант того, чтобы накрыть ее лицо пледом, но он не гарантирует вариант, что тогда он умрет именно с женой. Он махнул рукой: — «Не думай о себе многого, я ведь знаю, что ты мошенник, так что я лишь делаю вид, что верю тебе, я знаю, я не умру». Эти слова словно вызов звучали в голове Накахары. Но он не спорил, во время процесса молчал, и все эти шутки и насмешки не принимал. Он слишком часто надеялся, что кто-то из людей, кто приходит, выживет. Но такого человека попросту не было. А точнее сказать в самом начале такого человека не было. Так что Накахара был уверен, этот мужчина умрет. Он, конечно, не мог гарантировать то, что он умрет от того, чего он желал. Но гарантия, что он умрет, была стопроцентная. Как он и сказал. Через неделю ему пришло письмо с просьбой о том, чтобы Чуя пришёл почтить память и получить свою долю наследства. Очень многие были удивлены, когда увидели совсем незнакомого человека в зале. Ведь Накахара не был этому человеку никем. Хотя почему, он часто рисовал ему какие либо пейзажи на заказ, только его семья не знала Накахару в лицо. Но ничего не поделаешь, Чуе отдали его долю наследства, и тот с чистой совестью мог отправиться домой. Ну почти с чистой совестью, ему все же хотелось узнать, от чего этот мужчина умер. И по чистой случайности, а может быть, по удаче. Чуя до сих пор гадал, можно ли вообще информацию о смерти считать удачной? Но главное, что он наконец получил ответ своим догадкам. Да, он может выбрать, как умрет человек. Разговаривая с его женой, он все-таки смог выведать, как тот умер. Конечно, по началу это было сложно. Женщина все сомневалась, да тему переводила, а в какие-то моменты с мраком в глазах молчала. Но по итогу рассказала. Произошло это все ночью, все шло хорошо, даже романтично, ее муж купил свечи и вино. Они так давно не радовали друг друга, что решили расслабиться. А дальше все пошло, как Накахара нарисовал. Свечки упали, и от испуга девушка накрыла лицо пледом, а потом тело ее мужа стало бездыханным. Врачи до сих пор не могут сказать правильный ответ, почему он умер, его мозг будто получил сигнал на отключение, и все его органы, включая сердце, остановилось. Чуя удивился, но все-таки выразил искреннюю скорбь и сожаления этой девушке. Все же та не виновна в том, что ее муж такой неверующий идиот. И для Накахары такой человек был не первым, так что он больше не слышал угрызения совести о том, что мог его спасти и отговорить. Этот человек сам выбрал свою участь. Но эта история не была самой запоминающейся, скорее, она лишь открыла глаза на то, что Накахара умеет. Самым же запоминающимся и ужасным был другой момент.

***

В тот день погода была ужасна, лил страшный ливень, а в небе сверкали молнии. Чуя был даже рад такому дню. Все те, кто хотели прийти и обговорить дизайны пейзажей или натюрмортов, что заказали, не пришли по обстоятельствам плохой погоды. Наконец Накахара мог попить горячего чая, а после уснуть на весь день. Он так долго скучал по выходным! Раньше, когда он только разместил свое объявление в газете, а на сайтах начал продавать натюрморты с пейзажами, заказов было не так уж и много, а людей, которые хотят покончить со своей жизнью таким красивым образом, было ещё меньше. Тогда Чуя ещё жил в маленьком домишке, причем он не был полностью его. Он жил на чердаке у милой старушки, ведь только она согласилась сдавать аренду парнишке, которому даже восемнадцати нет. Накахара окунулся в теплые воспоминания, когда старушка, беспокоясь за него, приносила ему какие-либо угощения, поила чаем и давала дельные советы. Она даже рассказала несколько своих любимых рецептов, которые Накахара до сих пор продолжает готовить. Переделав все дела по дому, что вообще существовали, Накахара решил сесть чего-нибудь почитать. Зачем он вообще так изматывал себя уборкой до блеска, если все это могла сделать уборщица? Ответ на самом деле был до ужаса прост. Так Чуя боролся со своими мыслями. Да, в дни, когда ему не надо было что-либо делать, он чувствовал себя ужасно. Он будто был в страшном кошмаре, а его мысли представали перед ним черной жуткой массой. Чуя не находил решения проще, чем просто нагрузить себя работой, пока он не свалится без сил. Конечно, эта масса из мыслей никуда не пропадала, наоборот, Накахара был намного уязвимей, но в такие моменты Чуя был настолько уставший, что этот гомон становился белым шумом и он засыпал. Но на этот раз он не был достаточно уставшим, а в глазах не было и намека на желание уснуть. Накахара чувствовал себя достаточно бодро. Он даже решил, что можно пойти на пробежку, чтобы точно уснуть. Да только по комнате раздался стук в дверь. Хорошо, что сейчас он лежал в зале, на втором этаже сильная звукоизоляция, не услышал бы. Чуя сразу открыл дверь, думая, что домработница что-то забыла, но за дверью оказалась всего лишь маленькая девочка. Чуя удивленно моргнул. Показалось? Нет, не показалось. На пороге правда стояла худенькая и промокшая девочка. Первое, на что Накахара кинул свой взор, это были ее глаза. Они были такими черными и пустыми, будто перед ним стоял труп. — Это вы написали в газете, что можете написать картину, от которой человек умрет? — от последнего слова Чуя съежился. Он до последнего надеялся, что сегодня он его не услышит. — Кхм. Да, я. — Чуя был настолько поражен этой девочкой, что ему пришлось сначала прокашляться, а только потом говорить. — Я правда могу дать любые деньги, и вы меня нарисуете? — девочка продолжала спрашивать. Она не спешила войти в дом, и, на удивление Чуи, девчонка говорила очень спокойно, безэмоционально и холодно. Обычно, когда к Чуе приходили подростки, в их лицах и голосе был страх. Они сильно волновались, а иногда и вовсе сбегали на середине сеанса, но она была совсем другой. Эта девчонка выглядела так, как будто уже умерла. Худая настолько, что казалось, ее руки сломаются, стоит до них дотронуться. Кожа же была ужасно бледной, даже полупрозрачной, из-за чего даже на лице были видны венки, такими же бледными были потресканные губы. — Правда, у меня нет определенной цены, ты можешь дать мне конфеты, и я нарисую, — Чуя хмыкнул. Мало кто спрашивал о том, сколько же стоят картины, все сразу отдавали большие деньги. На это было две причины. Первая — это то, что никто не верит, что с такой способностью Чуя будет работать задаром. Ну а вторая была еще проще, им было их не жалко. Раз они умрут, то зачем оставлять сбережения? Они и так кому-нибудь да достанутся. Тогда какая разница, кому? Тем более они отдают деньги за красоту, а значит, и вовсе не жалко. Но обычно так рассуждали уже зрелые люди. Дети же обязательно спросят цену и все равно из-за сомнения отдадут все до последней копейки. Девочка задумывается ненадолго, а после протягивает Накахаре монету ценою пять ен. — Значит, столько хватит? — наконец в ее словах появилась доля интереса, но Чуя только хмыкнул. — Этого более чем достаточно, проходи. — Накахара спокойно впустил девочку, закрывая за собой дверь. «Насколько же можно отчаяться, чтобы попытаться купить свою смерть за пару ен?» — Чуя был правда удивлен, ведь мало кто приходил именно отчаянный и жаждущий смерти. Обычно к нему приходили ради интереса, люди были слишком впечатлены, что можно умереть таким способом. Лишь единицы были те, кто уже правда не хотел жить. Накахара сразу различал таких людей по манере речи, по поведению, по жестам и глазам. И обычно, понимая, что люди делают это неосознанно, он пытается с ними поговорить так, чтобы они незаметно отказались от покупки. Многих ли удается отговорить? Нет. Люди будто помешанные на раскрытие правды, все до одного уверены, они останутся живы. Мало этого, эти люди ещё с ним разговаривают хуже, чем с рабом. Конечно, лучше всех с ним обычно разговаривают подростки. Ну, конечно, если это не какие-нибудь неуравновешенные придурки. Поднявшись на второй этаж, Чуя отомкнул дверь в свой кабинет. Он был просторный, но ужасно пустой. Единственное, что там было, это два стула, над одним из которых стояли несколько ламп, перед вторым же стулом стоял мольберт, а рядом были разбросаны краски и карандаши. Самыми странными здесь были картины. Они все были практически закончены, но у каждого человека на картине было перечеркнуто лицо. — Почему их лица зачеркнуты? — спросила девочка, на что Чуя вздохнул. — Это клиенты, которые передумали умирать, чтобы они остались в живых, я зачеркиваю их лица так, чтобы и намека на человека не осталось. — И как? Они живы? — Я не знаю, — Чуя пожимает плечами. — Ко мне не приходят повторно. Кто заказал портрет, покоятся в земле, ну а те, кто сбежали, боятся приходить. Парочку своих клиентов я видел на улице, но что с ними сейчас, я не знаю, — закончил свое объяснение Накахара, а после указал девочке на стул, та послушно села, закрывая своими руками живот и сгинаясь, как креветка, будто что-то пряча. — Будут ли пожелания в рисунке? Я могу помочь тебе выбрать самую безболезненную смерть. — говорит Накахара, продолжая рассматривать девочку да расставлять краски. На самом деле, смотря на нее, Чуе хочется тяжело вздохнуть и как-либо отговорить ее от этой затеи. Не будь бы она настолько худа, она могла бы работать моделью или быть одной из самых красивых девушек в школе, за которой бы бегали парнишки с любовными письмами. Ему было тоскливо думать, что же у нее такого произошло в жизни, что она пришла сюда. — Нет, не нужно, я хочу, чтобы для меня самой это осталось загадкой, — она хмыкнула и повернулась к одной из картин, начиная ее рассматривать. — Тогда могу ли я на последок узнать твое имя? — Харуми Гоя

***

А дальше Чуя услышал самое ужасное событие, о котором можно только подумать. Харуми была вторым ребенком в семье Гоя. Свою сестру она застала уже подростком, потому когда Харуми исполнилось пять, та уехала из родного дома. Хоть она и была мала, но она в мельчайших событиях помнила, почему та уехала. Ее старшая сестра была ребенком от первого брака матери, потому отец всячески над ней издевался. Он ненавидел ее, считал грязной и черным пятном семьи Гоя. Все дошло до того, что ее сестру начали выгонять из дома, отказываясь давать ей хотя бы какие-то деньги, если та и была дома, то только в своей спальне, но ей не давали ничего из еды и одежды. В те моменты она сидела тише воды, ведь стоило отцу услышать от нее хоть писк, на ее теле не оставалось и капельки живого места. Но ни мать, ни сама Харуми не могли ему противостоять. Харуми потому что была еще ребенком, мать потому что сама боялась мужа. Как-то он ей за защиту дочери сломал ногу и ударил со всей дури стеклянной бутылкой от пива. Она получила сотрясение, из-за которого получила ужасные травмы на нервную систему. Больше она никогда и слова не говорила мужу, она выполняла все, что он скажет, никогда не отказывала. Она просто перестала быть человеком. Но после переезда сестры всё стало хуже. Отцу больше не на кого было срывать свой гнев. И пока она была маленькой, были лишь побои и оскорбления, какого черта у него такая никчемная дочь, что не может даже в шесть лет посуду помыть. Но хуже стало, когда Харуми начала подрастать и становиться девушкой. У нее стала округляться грудь и проявляться талия, стали чуть пухлее губки. Она была той, кто может нанести только блеск для губ и оставаться прекрасной. Ей завидовали девочки, а мальчики тайно дарили цветы и конфеты, и так было в школе. Там такое внимание ей нравилось, она чувствовала себя воистину прекрасно, но дома. Туда она приходила разбитой, чувствуя грязный и липкий взгляд отца на себе и сожаление матери. Отец больше не бил Харуми, но та начала все чаще видеть, как он подглядывает за ней, пока она переодевается, как уделяет знаки внимания, но те были не как у мальчиков ее школы, они казались слишком грязные. Он все время пытался ее как-то потрогать, руки чуть ли не все время были на ее ногах. После такого она сидела в душе по часу, натираясь губкой до крови, пытаясь смыть ужасное ощущение. И вот настал переломный момент. Ее мать вышла на работу, стало удивительно, что отец вообще ей позволил это сделать, но вскоре Харуми поняла почему. Так в свои тринадцать лет она стала жертвой сексуального насилия. Она до сих со страхом и ужасом вспоминает ту боль, что ей принес ее родной отец. Как она в слезах умоляла не трогать ее, как кричала от боли, как во время процесса отец избивал ее, крича о том, что она никчемна, раз не может немного потерпеть. И так продолжалось долгие мучительные три года. Харуми все больше отчаялась в жизни, а на ее счету были уже две попытки самостоятельно умереть, наложив на себя руки. И все бестолку, ее находили и спасали. Со временем она перестала вообще что-либо делать, она ела с трудом и то, когда отец силком потащит на кухню, ткнув мордой в тарелку. Каждый божий день она молилась, чтобы этот ад из бесконечных мучений закончился и она просто умерла. А потом она оказалась беременна. Аборт и вовсе отказались делать, потому что о беременности узнали на достаточно больших сроках. Тогда Харуми решила покончить с собой и как раз наткнулась в газете на художника-убийцу. — Боже… — Накахара после всего услышанного чувствует, как его бросило в дрожь, он судорожно выдохнул, наконец замечая живот у девочки. — Ты уверена, что все-таки хочешь этого, я могу помочь тебе лишить их родительских прав и, если надо, оформить опеку. Разве тебе обязательно идти на такие меры? — В этом нет смысла, шанс выжить при родах очень мал, а я не хочу умирать в муках, так еще и оставив ребенка на родителей. — Она вздохнула и мягко улыбнулась, смотря на свой живот. — Я думаю, раз все так плохо, ему или ей будет лучше не рождаться, чтобы не познать мой горький опыт. — На эти слова Чуя только поджал губы, заканчивая портрет.

***

— И долго ты тут стоишь? — спрашивает шатен, протягивая Накахаре зонт. Чуя вздыхает, наконец кладя промокшие, как и он, цветы на могилку. Сегодня могло быть восемнадцатое день рождение Харуми. Она могла бы заканчивать старшие классы, думать, куда поступать, и просто жить свою счастливую студенческую жизнь. Но теперь она лишь счастлива на памятнике. Памятник этот был поставлен Накахарой, и это была единственная фотография с ее улыбкой, которую он смог найти. На вид ей было всего лишь пять лет, но Чуя не мог знать наверняка, ведь её родственники отказались рассказывать что-либо о ней. — О, опять ты, Осаму, ты что, следишь за мной? — Накахара усмехается, принимая зонт. Он наконец вышел из оцепенения, и теперь чувства снова пришли в норму. По телу прошел холодок и неприятное чувство от прилипшей к телу одежды. Заметив, как Чуя ежится, Дазай накинул на него свою кофту. — Эй, вообще обидно! Я же не сталкер какой-то. Я просто ходил здесь, искал место для своей будущей могилы, а в итоге встретил тебя. — сказал Дазай и улыбнулся. Затем он начал читать даты на памятнике. — Она твоя родственница? — Нет, клиентка. — А, это та самая девочка? Ты мне про нее рассказывал в прошлый раз? — Дазай все активнее расспрашивает, пока Накахара лишь расслабляется от капель дождя и от такой спокойной болтовни с Дазаем. Кем же являлся Дазай? А он являлся Чуе единственным клиентом, который не может умереть от дара Накахары. Чуя познакомился с Дазаем год назад, и за этот год они стали неплохими друзьями. Правда, первая их встреча оказалась не самой лучшей. В тот день лил ливень, кажется, все его неожиданные и судьбоносные встречи случаются под ним, Чуя спокойно дремал на диване, уборщицу он сегодня снова отпустил пораньше, ведь клиентов не было, а значит, он может сам заняться домашними делами, ну или поспать. А после в дверь начали громко стучать. Накахара даже с дивана упал от неожиданности. Кого сюда принесло, черт возьми? Чуя уже во всех красках описал в своей голове, как будет провожать нежданного гостя, но стоило ему открыть дверь, и его слова просто застыли в горле. Перед ним стоял высокий шатен, чуть худощавого телосложения и с обворожительной улыбкой. — Здравствуйте, это вы художник из объявления? — Парень показал объявление, что сорвано с газеты. Удивительно, что газеты с ним еще печатают, хоть и не с самым добрым словом. — Да я, вы хотели бы заказать портрет? — Да всё верно, этого хватит? — Чуя нахмурился, у этого парня вообще совести нет? Заявился тут в дождь и в его выходной, еще и хочет, чтобы ему за три копейки портрет нарисовали? Но, взглянув на пачку денег, которую ему протянули, Чуе показалось, у него сейчас челюсть отвалится. В последнее время у него вообще не было таких щедрых клиентов, а особенно в виде студентов, так что отказываться от таких денег он не хотел. — Заходи — буркнул Чуя, пропуская гостя в дом. Познакомившись с Дазаем во время процесса рисования, Чуя впервые за всю его работу заметил, как ему легко. Он в момент забыл о том, что этой картиной должен убить человека. Наоборот, он даже почувствовал себя кем-то обычным, тем, кто просто рисует портреты, а после видит веселые улыбки людей и слышит от них благодарности. Во время процесса он искренне смеялся, забывая обо всем мраке, что творится в его душе. Конечно, и о своем новом госте он многое узнал, например то, что Осаму — сын главного врача одной из известнейшей больницы Йокогамы, и то, что он отдал Накахаре за портрет, — это всего лишь часть его карманных. Чуя до сих пор помнит, что сразу же назвал его «избалованной белоснежкой», на что Осаму рассмеялся, говоря, что его так еще никто не сравнивал. Но на самом деле Дазай и в правду был похож на белоснежку, у него была такая же бледная кожа, глубокие карие глаза и красивые шатенистые волосы. Правда, те были очень запутанные, Чуе даже показалось, что Дазай просто не расчесывается. Но в моменты, когда они разговаривали, и Накахара возвращался к портрету, ему было больно думать о том, что этого человека уже на завтра не будет. Только когда разговор зашел на тему, почему, зная то, что Осаму умрет после написания этой картины, он к нему пошел? От этого вопроса Осаму всячески увильнул, говоря, что он не хочет раскрывать своих тараканов в голове и лучше унесет их с собой в могилу. Наконец попрощавшись с Осаму, Чуя проводил его до двери отдав ему его портрет, а после ушел спать. Он не просыпался до обеда следующего дня. Разбудил его снова такой же громкий стук в дверь. Этот стук он услышал находясь на втором этаже. Открыв дверь Накахара не поверил своим глазам. Перед ним стоял Дазай, живой Дазай Осаму. Правда немного покалеченный. Чуя с недоверием начал его разглядывать, пока шатен не рассмеялся. — Да, Чуя, ты не ошибся, я жив, — произнёс он и прошёл в дом. Именно с этого момента в жизни Накахары появился бессмертный клиент. Сколько бы Дазай ни приходил за портретами, на следующий день он всегда возвращался. Правда, не всегда целым. По его словам, на него то чуть на голову не упал кирпич, то машина сбила, но не смертельно. И каждая история была лучше другой, но из каждой Дазай выходил сухим из воды. По итогу с Осаму они начали иметь дружеские отношения. Даже оказалось, что они одногодки, обоим по двадцать три. Конечно, в отличие от Чуи, Дазай учится в университете, причем идет он по стопам отца, решая, что тоже будет доктором. — Почему ты всё-таки не продолжил учёбу? Ты мог бы совмещать заказы с посещением пар, — спросил Осаму в один из дней, когда они решили провести время за разговором. — Я не вижу в этом смысла. Весь материал, что проходится в университетах, я прохожу самостоятельно. Тем более, я все равно не пойду по профессии, как видишь, я нашел себя в том, чтобы рисовать на заказ. — Чуя и правда не хотел учиться в университете. Он просто не мог понять, зачем ему было бы это нужно. Он жил намного богаче своих сверстников за счет того, что продавал картины на заказ иностранцам или писал портреты. Именно портреты были прибыльные всего, достаточно много богатеньких слюнтяев, которым не хватает острых ощущений, идут к нему, а после чего вписывают в завещания, тем самым оставляя крупные суммы денег. Один из его клиентов настолько не верил Накахаре, что по итогу просто переписал ему целую яхту!

***

— Рисовать я в любом случае тебя не буду — коротко отрезает Накахара, смотря, как Осаму обиженно поджимает губы. — Ну почему, мы ведь все равно встретились, и деньги у меня при себе, ну пожалуйста, Чу-чу, — Дазай, будто обиженный ребенок, которому не купила мама игрушку, хныкает и плетется за Накахарой. — Дазай, клиентов у меня и без тебя хватает, а отдых от вас, самоубийц, мне крайне необходим, — вздыхает Чуя, теплые воспоминания о том, как они встретились с Дазаем, хоть и были приятны, но ему уже надо домой. — Если хочешь, можем просто посидеть, да вина попить, на крайняк закупиться пивом и раками и посидеть спокойно. — Осаму только улыбнулся. — Я буду только рад составить тебе компанию Чуя-чи.                                                                         *** — Дазай, знаешь, я не понимаю одного. Зачем приходить ко мне, если ты не получишь желаемого результата. Ты всегда отдаешь кучу денег и каждый раз надеешься умереть, но приходишь живым. Тогда зачем тебе это нужно? — Пунцовые щеки, стеклянные глаза и чистый разум, что своим обаянием забрал себе под власть алкоголь. Что Осаму, что Накахара такие вечера очень любили, ведь можно было рассказать о чем угодно, не задумываясь о последствиях, так как потом все с собой унесет вино, оставив лишь малую дымку воспоминаний о том вечере. — Ах, Чуя-чи, ты такой забавный, — Дазай чуть наклоняется, и на его лице расцветает слабая улыбка. — Мне просто нравится чувствовать себя особенным, что только я могу наблюдать эти шедевры. Они дают мне понять, что я живой. Эти картины зажигают в моем сердце новые чувства, давая понять себя и людей. — Осаму останавливает свой поток мысли, он наклоняется ближе, приближаясь к губам Накахары и опаляя их раскаленным воздухом. — Они дают понять, что я хочу полностью отдаться и подарить весь мир художнику, что рисует эти картины. — После этих слов Дазай примкнул своими губами к губам Чуи, затягивая в поцелуй. Накахара был удивлен, но не оттолкнул. Губы Осаму наоборот все больше пленили его и даже не смотря на то, что воздуха в легких почти не осталось прекращать не хотелось. Желание было только продлить этот момент, остаться в нем навечно. Руки Накахары продолжают исследовать тело, открывая все больше и больше участков кожи Осаму, а мягкие губы же оставляют на них такие же трепетные поцелуи, чуть прикусывая кожу. Пальцами Чуя ласкает соски, слушая постанывание и скулёж. Где-то в глубинах разума здравый смысл, все же посоветовал перейти в спальню и продолжить там, ведь кухонный стол не самое удобное место. Руки перебрались к мягким бёдрам, поднимая их , уходя на верх На самом деле Чуя очень редко бывает в своей спальне, обычно ему там нечего делать. Свой досуг он привык проводить либо в зале, либо же в студии, когда рисовал картины. Комната была все равно чистой, будто Накахару заставляют убираться каждый день. Стоило Осаму почувствовать под собой мягкие простыни, как тут он повалил Накахару на себя прижимаясь к нему все сильнее и затягивая в поцелуй. Чую хотелось чувствовать всего, везде и сразу. Дазай так же постепенно оставлял Накахару без одежды, лишь чертовы штаны оставались на нем неприятно потираясь о голые ноги. Интересно, когда Накахара успел размотать все его бинты? По рукам прошлась острая боль, из-за чего заветное место осталось не тронутым. Дазая удивляла выдержка Накахары, ведь нижнее белье сильно давило, неприятно облегая эрегированный член. Осаму уже скулил, от того, как ему не хватало ласки. Резкий вскрик, а после в глазах рассыпались звёздочки. Боксеры были сняты, а умелые пальцы водили по головке, собирая предэякулят. Осаму чувствует, как тело постепенно расслабляется и тает, а сам он тихо постанывает и томно вздыхает от желания. — Ты так красиво выглядишь в таком виде. — Накахара выпрямляется, улыбаясь смотря на проделанную собой работу. Он целует Дазая в щеку, а после тянется рукой до тумбочки рядом. Даже не смотря на то, что он в спальне находится редко, средства контрацепции у него есть всегда. Нет, он не извращенец, просто не когда не знаешь, куда может завести обычная посиделка в баре, а отцом или уж тем более заразившимся чем-то венерическим он стать не хотел. Взяв в руку смазку и контрацептивы, Накахара выдавливает немного вязкой жидкости на пальцы, смотря на Дазая. — Ты готов? — В ответ лишь получает положительный кивок. Свою руку Осаму кладет себе на глаза, после чего закусывает губу, чувствуя не самые прекрасные ощущения. Первые два пальца входят туго и очень тяжело. Накахара не торопясь проникал внутрь мягко разрабатывая Дазая, выцеловывая его губы, пытаясь хоть как-то отвлечь его. И стоит пальцам проникнуть полностью, Чуя осторожно начинает раздвигать их в манере ножниц. Пальцы мягко проходят по стенкам в попытках найти заветную точку. Вскоре внутри уже было три пальца, а сам Осаму уже привык к ощущениям, самостоятельно насаживаясь на них. Чуя ухмыльнулся, за действиями Осаму было слишком интересно наблюдать. Осаму вновь громко вскрикивает, глаза закатываются, а сам он кажется на пике экстаза. Чуя улыбается, а пальцы внутри начинают сильнее биться в заветный бугорок. По ним прошлась слабая вибрация, а сам Дазай извивался, как змея. Прошло ещё пару секунд, и пальцы покинули лоно Осаму, заставляя скулить от чувства пустоты. Слышится лязг ремня и звук открывающейся упаковки. Накахара стонет от приятного ощущения свободы, а после и прохладного латекса на члене. Он тихонько подставляет головку к разработанному колечку мышц, в глазах читался немой вопрос — "Можно? — на что лишь получил томный вздох с кратким кивком головой. Чуя проникал медленно осторожно, не спеша предоставить все удовольствие себе, а наоборот, беспокоясь о том, как будет чувствовать себя Дазай. Он целовал Осаму, глубоко, чувственно и оставлял засосы, лишь бы отвлечь от неприятных ощущений. Первый пробный толчок лишь усилил желание Дазая, потому то тихие стоны превращались в скулеж, уже умоляя Накахару придать темп. Вскоре толчки становились все глубже и резче. По комнате раздавались стоны обоих в унисон, смешиваясь со звуком врезающихся бедер. Дазаю от такого уже давно снесло крышу, по его губам текли слюнки, а на глазах выступили слёзы от переизбытка эмоций и чувств. Спина Чуи уже давно была вся в следах от ногтей, которые кажется не сойдут в ближайшее три недели. Толчки становились все яростнее в погоне за оргазмом, Накахара тихо постанывал, все сильнее и сильнее вбивая Дазая в кровать. Рука переместилась на член Осаму, начиная надрачивать его в темп толчков. Младший же чувствовал себя просто превосходно, мысли были настолько затуманены, что единственное, что он мог делать это выстанывать имя Накахары, пока по животу не растеклась теплая сперма. Накахаре нужно было всего пару толчков, чтобы с гортанным стоном кончить, наконец восстанавливая дыхание. Осаму уснул сразу, он просто не мог дальше трезво мыслить. Голова гудела, особенно после таких бурных действий. Чуя же наоборот немного отрезвел, голова болела, но теперь появилась ясность мысли. Он накрыл Осаму пледом, а после чего выложил из кармана скинутых на пол брюк пачку сигарет. Накахара подошёл к окну поджигая одну из них. Как все обернётся дальше? Сможет ли Чуя принять свои чувства и чувства Дазая? Сможет ли он взять под контроль все свои кошмары, что так давно его мучают? Сможет ли Накахара жить счастливо? Этого Чуя знать не может, единственная мысль, что была хоть немного светла — это радость, что у него есть человек, благодаря которому Чуя понимает. Ему достался самый настоящий дар, но слишком изысканный для всех остальных. На глазах наворачиваются слезы, то ли радости, то ли от переполненности чувств, не понятно. Накахара их быстро стирает, а после блаженно улыбается. Ему в первые за долгие годы захотелось написать портрет родного человека, зная, что он останется с ним рядом.                   ~the end ~