Мера за меру

      *       Потом он не раз и не два ругал себя за тупость: надо было сказать школярке просто стереть ногой защитную линию.       А так… он сам перемудрил и сам себя подставил. И некого винить, девчонке из рода Константин мог поверить лишь полный и окончательный дурак. Поправка: некомпетентный, совершенно не годный к своей должности дурак.       Он и был высокомерным дураком, и абсолютно не понимал людей.       ….Как вообще можно дать надежду, а затем сбежать?       Охранники переглядывались.       — Что-то наш хандрит.       — Совсем грустный.       — Ну, сидючи в подвале, весельчаком не станешь.       — Может, ему «Маппет-шоу» включить?       — Запрещено.       — Да ладно, он все равно в ящик пырит. Все одно лучше, чем быть грибом!       — Это точно! Хотя… а не оставить ли на ночь канал для взрослых? Пусть хоть порадует себя.       — Во-во!       Мерзкие людишки.       Морфея охватило чудовищное по силе желание вытряхнуть из этих бочонков с салом душу и с помощью хирургического скальпеля посмотреть: ну как Единосущный совместил животную и божественную природу, где же прячется их свобода воли, и как червяк может достигнуть небес?       Это должно быть очень любопытное и остроумное инженерное решение. Как минимум красивое, хоть и без погрешностей.       Много веков назад ему запретили давать своим грёзам, мечтам и кошмарам живую душу. Операторам чужого беспокойного ума и хорошо написанным программам они не полагались.       Морфей согласился тогда из любви к своим же созданиям. Если ты не хочешь давать программе свободу, оставляй ее в функционале и невежестве, иначе она сойдёт с ума от несправедливости.       Теперь же он спрашивал себя: а какого, собственно, черта? Милосердие ради кого, ради вот этого стада, которое придумало во имя собственного оправдания ему несуществующие преступления и вину?       Ради тупиц, любивших власть?       Чего здесь щадить и спасать?!       Все они без исключения заслуживают самой страшной смерти.       Он осознал — и ужаснулся.       Ниже уже падать некуда.       Не все люди таковы.       Школярка… могла заболеть, ведь болеют же все дети на свете. И они с Кэлл сидели у постели сына, когда тот подхватил скарлатину, а после квакал, как лягушка, и страшно обижался на весь свет.       Могла умереть. Люди внезапно смертны. Могла угодить в больницу с переломом ноги и теперь лежать на вытяжке, доводя соседок по палате.       Или же ее просто поймали на горячем.       Важно другое: она искренне хотела помочь.       Когда кто-то говорит «нет», когда все вокруг орут «да» стоит уважать за одно это. И не думать, что цена этого простого «нет» может оказаться запредельной.       Кое-кому не помешало бы вспомнить, что он давно взрослый и правитель своего царства, а не глупый мальчишка.        Он ясно видел все свои ошибки, видел, что порой из трусости и малодушия поступал не лучше своих тюремщиков с теми, кого вроде как любил, и очень хотел перестать быть.       И не мог. Одежды смертной плоти и не думали стареть, мышцы на руках и ногах не пытались пропасть, волосы оставались прежней длины. Тело его, конечно, было лишь одеждой и способом мимикрии, и все же это тело со всей своей биохимией имело над ним власть.       Так плохо, именно физически плохо Морфею не было со дня смерти сына и с понимания, что его ребенку бессмертия не выдали и дальше только небытие. Тогда его ломало и выкручивало и остался один единственный вопрос: «За что?!»       Сейчас к этому внутреннему водовороту прибавилась заледенелость.       Люди смертны, сказал он себе. Сестра рано или поздно приходит за всеми, а до той поры… то пой поры его задача не расползтись в моральную слизь. У него нет власти над своей жизнью, но есть власть…. да хотя бы над тем, что он напишет на запотевшем стекле этого проклятого аквариума, этой извращённой утробы!       Он вывел строки дурацкого стихотворения на первоязыке: «Надежда сияет сердцу глупому», даром, что таким, как он, не полагалось ни сердца, ни надежды, а только голое знание.       Разумеется, никто ничего не понял, а Алекс Бёрджесс, трусливый, так и не выросший мальчишка затрясся от ужаса.       — Ты хочешь нас всех убить?       Морфей ничего не ответил.       Воистину, трусость самый тяжкий из всех пороков. После вожделения к власти.       Прошло две недели.       Морфей погрузился в серое, как хмарь, бдение, и едва поверил собственным ушам, когда услышал треньк звонка и ощутил такое знакомое огненное присутствие.       Школярка!       — Вас долго не было, мисс.       — Личные дела, я написала всё в письме.       — Конечно-конечно, но вы точно успеете подготовить свой проект?       — Сэр, скажу честно, у меня катастрофа! Наша завуч, мисс Брэнт, та ещё старая цапля…       — Ой!       — Обещала сожрать меня без перца и без соли! Я в отчаянии! Я понимаю, что это звучит нагло, но на написание проекта мне нужно трое суток. Или я вылечу из школы!       — Мисс, ну что же вы так! Это же учеба, решается вопрос о вашем будущем! Будь у меня внучка вашего возраста, я бы надрал ей уши!       — Сэр, поверьте, я понимаю! У меня была очень, вот просто очень уважительная причина! Ну, пожалуйста!       От такого умоляющего голоса дрогнул бы и старший брат Морфея, чего уж там про эту сладкую парочку, которая повелась на такие большие и честные глаза, говорить.       Важно другое: школярка пришла.       Где-то на третьем вздохе Морфей понял, что в груди разжался ледяной ком.       Он решил предоставить этой недоросли право самой объясняться и говорить, но недоросль в поте своего, прямо как пчелка, работала над проектом, изредка отвлекаясь на сон и еду.       Видимо, завуч действительно зверствовала, а учительница и впрямь была красивая, хотя нынешние стандарты красоты не следовало показывать римлянам и грекам.       Конечно, не стоило проигрывать лидерство и навязываться, но Морфей хотел выйти, так ведь? В этот раз он обратился тверже, точно зная, что его хотят слышать.       «Ничего, что я здесь сижу?»       Школярка, он мог поклясться любимым покрывалом матери, ойкнула и уронила старенький фолиант.       «Я помню. Я сожалею. Если меня это хоть немного извинит, я придумала, как тебя вытащить».       Константин, у которого есть совесть?! Да быть того не может! А завтра что, саранча из откровений Иоанна Богослова?       «Как?»       «Твой аквариум — единая капсула, он герметично запечатан. Придется вскрывать и резать, но смотри, что у меня есть».       Перед взглядом Морфея вспыхнула восьмиконечная печать. А хорошо, и даже любопытно. Кто-то подсказал? А здесь недоработка.       «Это вписанная окружность».       «И что?»       «Чему вас в школах учат? Вписанная окружность дает защитный модуль. Он перетянет на себя все тепло. Попробуй описанную, только углы вымеряй циркулем».       «Да нормальные углы!»       О эти недоросли! Тысячелетия идут, а они, конечно, знают лучше!       «Школярка, ты хочешь вызвать сюда князя Ада? Или руки лишиться? У тебя направляющие вектора поехали!»       «Мистер из аквариума, вы ворчите, как старый дед!»       Морфей не стал говорить, что прадед школярки в свое время довел до истерики одного любителя запретных удовольствий из Преисподней. Дурные примеры, знаете ли, заразительны.       «И латинские глаголы со спряжениями проверь».       Школярка яростно засопела.       «Сэр, я знаю, за что вас упекли. За потрясающее занудство».       Да, конечно, расскажи это отцу, чей сын люто ненавидел геометрию и четыре раза закапывал учебник!       «Проверь».       Три дня школярка действительно писала свой доклад и жила лишь на энергетиках. На четвертую ночь по дому Бёрджесса поплыл сладковатый запах сандаловых благовоний. Школярка пропитала их сонным зельем, и постепенно обитатели поместья заснули все.       Охранники лежали на своем посту с глупо блаженными улыбками. Наверняка, они видели что-то неимоверно приятное.       Школярка спустилась через… он мысленно посчитал удары сердца, через четверть часа.       В руках она держала книгу. «Собственность британского музея», — значилось на корешке.       — Я… я прошу прощения, что так задержалась. Извини меня, пожалуйста, если сможешь.       Она отчаянно трусила, но не сворачивала с дороги. Уже одно это заслуживало уважения.       — Сотри защитный песок, — сказал ей Морфей, — и поставь печать на стекло. Отойди подальше.       — Хорошо. Я оставлю вещи рядом.       Пока она прилаживала лист белой бумаги к стеклу, Морфей впился взглядом в сине-желтые следы на запястье. Такие бывают, если высокий, крупный мужчина, выше него, явный правша, со всей силы хватает женщину и пытается вывернуть ей руки. Сколько синяку? Дней десять?       — Что у тебя случилось? — спросил он требовательно. Школярка опустила голову. Она явно не любила жаловаться и принадлежала к породе завзятых гордецов.       — Ба разбил инфаркт.       — Она жива?       — Ещё бы она не была жива! Я заплатила хорошим куском способностей. Слушай, это мои семейные обстоятельства. Тебе ни к чему их знать.       — Хорошо.       Тем более, Морфей знал уже довольно.       Школярка клеем прикрепила печать и отошла подальше.       — Извини, может быть жарко.       — Переживу.       Ему, конечно, стоило не только советы раздавать, но и проверить все линии окружности и направляющие. Нет, школярка справилась лучше, чем могли бы многие взрослые…. Но как-то не рассчитывал Морфей, что его аквариум превратится в кубометр горячей воды, а он сам потеряет весь свой авторитет и трагическую величественность!       Родители, проверяйте работу своих недорослей до того, как они придут сдавать государственный экзамен.       — Прости, пожалуйста! Геометрия — не моя сильная сторона!       — Помолчи! Ты…Недоросль и волшебница- недоучка!       — Ну ква!       — Ква! Ква!       Откликались школярке красные венерианские лягушки, для которых горячие источники были домом родным.       Морфей вспыл, порадовался, что здесь нет никакого мерзавца Ботичелли и повелением воли осушил подвал. Все сразу же заволокло туманом.       На плечи ему лег дурацкий плед с медведями и котами.       — Это что?       — Э… в протоколе спасательных служб написано, что пострадавших от чужого свинства надо укутать пледом, а потом дать боксёрскую грушу на проораться.       Морфей применил это к себе и решил, что не будет терять лица перед недорослью.       — Не сейчас.       Прежде, чем уйти, он решил раздать всем причастным заслуженную награду.       Охранники получили бессонницу на два года. Люди простые и примитивные, они не желали понимать, что творят.       С Алекса Бёрджесса и его великой любови спрос полагался иной.       — Ваша беда в том, — сказал Морфей двум перепуганным старикам во сне, — что вы не холодны и не горячи, не хорошие и не плохие. Ваша трусость вас убила. Вы никогда не проснетесь от кошмаров!       Мера за меру, прах к праху!       Следовало вернуться в Грёзу как можно скорей, но не оставлять же с последствиями всего этого школярку!       — Далеко ты живёшь?       — Пять миль через лес. Сэр, я дойду сама.       — Не думаю, что это хорошая затея.       Каким же облегчением было надеть одежду, пусть и слегка неподходящую по размерам, снова дышать свежим воздухом, снова слышать мир!       Пока они шли, Морфей просто дышал. Он до сих пор не верил в свободу, в то, что над головой купол неба, а не стены стеклянной тюрьмы-утробы.       Школярка молчала. Морфей не сразу понял, что она выбирает самую длинную дорогу.       — В чём дело?       На нежном девичьем лице проступил жгучий стыд.       — Слушай… давай разойдемся по-хорошему. Ты ничего не должен мне, я ничего не должна тебе. А оплеуху от прапра я как-нибудь сама переживу.       — В чём дело?       — Ни в чем! У меня… у меня очень всратая семья.       Вероятно, это означало какие-то сложности.       — У меня тоже. Пошли.       Не мог же он оставить эту недоросль посреди темного леса?       Ее бабка снимала коттедж на окраине деревни, и в нем ярко горел свет. Свет этот не скрывал бурной ссоры.       Увидев ее, школярка скривилось от отвращения.       — Они опять!       В гостиной отчаянно ругались двое: маленькая сухопарая женщина, похожая на школярку, и высокий блондин с красивым, хотя и пропитым лицом       — Джордж, убирайся отсюда!       — Мама, я приехал за своей дочерью! Что ты мне сделаешь?       — Вытолкаю из дома! Ты, позорище моей плоти! Пьяница, бездельник и бездарность!       — А ты — старая ведьма. Где твои гробовые?! И где эта малолетняя шлюшка шляется?! Ты ей все разрешаешь?! А ну как она сторчится и будет ноги раздвигать перед кем попало?       Последовал звук пощёчины.       — Не раньше тебя!       Несчастная школярка стояла красная.       — Сделай одолжение, уйди. Пожалуйста.       Морфей не знал, как выразить сочувствие, но знал, что дети и недоросли не должны такого переживать. Дети и недоросли имели право творить любую дичь.       Взрослые — нет.       — Леди Константин, ваша внучка стоит за дверью. Прошу, прекратите ссору.       Пожилая женщина и ее сын мигом обернулись на голос. Морфей подтолкнул школярку и поднял глаза вверх. Иди к себе.       Не получилось.       Отец школярки разорался, будто его убивали:       — Шестнадцать лет, а уже трахается, шлюха малолетняя!       — Папа, не надо!       Папа? Человек, который так относится к собственной дочери, папа? Это свинья.       — Что, папа? Ты приходишь домой черте когда, притаскиваешь ублюдочного гота и ещё выступаешь! Тебе рано интересоваться мужчинами!       Его мать оказалась умнее.       В мгновение ока она преодолела небольшую гостиную и изумлённо распахнула глаза.       — Мужчинами?! Если бы! Джоанна, немедленно иди к себе!       — Но!..       — Тебе рано интересоваться Бесконечными! Потом погово…       Договорить бабка недоросли не успела.       В гостиной с громким треском взорвалась шаровая молния.       Бедная недоросль стояла возмущенная до глубины души и злая.       — Знаете что? Заткнитесь оба! Вы меня достали! Ещё немного — и я душу дьяволу продам, лишь бы вас обоих не видеть!       Так вот откуда синяк. Поднимать руку на собственного ребенка… это, простите, как?       И как у такой матери вырос настолько жалкий сын?       — Джордж Константин, — твердо и жёстко обратился к нему Морфей, — выйдем.       Тот не посмел возразить.       Они отошли на достаточное расстояние от коттеджа, прежде чем Морфей задал вопрос, который, на самом-то деле не требовал ответа.       — Что ты себе позволяешь?       Он посмотрел Джорджу Константину в глаза и, кроме страха, увидел гнуснейшую, подлую мыслишку, недопустимую на самом-то деле для отца: «Не будь она моей дочерью, я бы…»       Морфею стало противно. Воистину, худшее сборище пороков своего рода.       — Спи, — коротко приказал он.       В коттедже любящая бабка пыталась проесть недоросли плешь:       — Ты понимаешь, во что ты впуталась? Ты могла бы спросить, прежде чем помогать и запросить соответствующую цену! Этот красавчик бы не переломился!       Недоросль сидела на подлокотнике дивана, с бешеным и одновременно отрешенными лицом.       — Ба-а, а когда ты в сороковом году помогала евреям в городе Шуа бежать через испанскую границу, ты что, спрашивала какому радио человек верит, какую газету читает, за кого на выборах голосует, как он любит старину Уинстона? Тебя это ебало, или как людям помочь от убийц сбежать?!       Да что у них творилось, пока он в подвале сидел?!       Бабка недоросли затянулась сигаретой.       — Нет, конечно! Я не имела права задавать такие вопросы.       — Вот и я решила, что не имею права.       — Это другое. Это несопоставимые величины! Тебе заморочили голову!       — Ба, я тебя очень люблю, но пожалуйста, иди нахер! Ничего, что я по девочкам, а этот героиновой шик вообще не того пола?! Вот будь на его месте хотя бы прекрасная Спать, я бы ещё подумала, а так!       Да, конечно, все в этой семейке в юности чудят направо и налево, а затем женятся и выходят замуж. И детей рожают.       А потом делают из них свой образ и подобие. Бедная недоросль.       Бабка недоросли от такой непочтительности вспылила.       — Что?! Джоанна Константин, ты как со мной разговариваешь?!       — Как хочу, так и разговариваю!       Что же, недоросль стоило уважать ещё и за это. Морфей постучал в дверь.       — Я очень благодарен вашей внучке, миледи. Но она получилась настолько хорошей вопреки вашим стараниям и делам вашего сына. Недоросль… если в следующий раз решишь кого-то спасти из подвала, спроси хотя бы, где эта сущность обитает. Я откланяюсь.       — Проваливай, — Глухо бросила недоросль, наверняка чувствовавшая себя в тот момент дура дурой, и отвернулась к стене.       Морфей так и поступил, а перед этим вытянул сон Джорджа Константина. После этого он два дня маялся головной болью. А поскольку Морфей был сказочным занудой-инженером, хоть как-то наведя порядок в Грёзе (атомная война была ненамного хуже, вот правда), он пошел на встречу со старшей сестрой.       — Долго ли осталось бабке Константин?       Сестра удивленно подняла бровь.       — Ее время уже вышло. Внучка купила ей три месяца, но не более.       — Я согласен на пять лет.       — Что? Ты спятил! Мы не вмешиваемся в дела людей!       — Дай договорить. Это и моё дело. Я этой недоросли должен. И я предлагаю обменять ее отца на бабку.       — Это твоя ошибка. Ты мог бы попросить меня о помощи.       В любой другой день Морфей бы согласился, но злость, которая столько лет не находила выхода, сегодня подняла голову:       — А ты могла бы помощь предложить, но тебе даже не пришло этого в голову.       — Мы давно взрослые и наша семья…       — А много ли стоит семья, если я не могу доверять брату или сестре?       Впервые за все их существование сестра уступила.       — Хорошо. Ты в своем праве.       Бабка Константин прожила ещё пять лет и тихо умерла во сне. Недоросль сменила ещё три школы, а потом устроилась на работу в оккультный магазин.       Морфей старался не забывать её и поначалу присылал открытки четыре раза в год: на день рождения, рождество, первое мая и годовщину своего освобождения. Тех, кто причинил тебе зло, следовало помнить, тех, кто совершил добро, почти не ища своего, тем более.       Отец недоросли умер от цирроза, перестав терроризировать мать и дочь, здесь сестра сработала чисто. Честно сказать, Морфей так и не смог припомнить более бессмысленного человека.       Сама недоросль, то есть теперь уже никакая не недоросль и не школярка, а детектив Константин, нарабатывала репутацию в свободное от основной работы время. Через некоторое время по старой семейной традиции от неё стали выть все: небо, ад, неплательщики алиментов и безголовые культисты.       Однажды Морфею прилетела ответная открытка:       «Уважаемый Сон из Бесконечных, называемый также другом растений! А-а-а-а! Ненавижу обращение по полной титулатуре! Диспозиция такова: у меня есть кактус, выращенный на адских эманациях и алоэ, клиентка притащила то ли в благодарность, то ли из желания убить. У меня они сдохнут, у меня вообще все дохнет. Даже плесень в чашке Петри. Забери этих чудовищ, пожалуйста! Избавь меня от этого ужаса и будем считать, что мы в расчёте».       То, что растения подыхали, это мягко сказано.       — Чем ты их поливала, Константин?       — Водой из под крана и чаем. А что?       О, эти честные глаза! Сколько недоумков, начиная с Алекса Бёрджесса, на вас повелось? И сколько ещё поведется?       Естественно, Морфей забрал двух страдальцев к себе, хотя бы потому, что адский кактус жаждал обстрелять иголками любого, кто подходил ближе трёх футов. Со временем несчастное растение пришло в ум и разрослось, да так, что его деток пришлось отдавать в качестве медали особенно отличившимся на службе кошмарам.       Вскоре к кактусу и алоэ присоединились другие, в том числе и цветущие растения. К ним Морфей приходил, когда все опостылевало до белых глаз. Очевидно, недоросль что-то такое про него поняла, и цветы с тех пор присылала регулярно. На развесистой африканской росянке с подписью: «Её зовут Дезире, она (или он, я так и не поняла, тоже мне, небинарный котик) любит джаз и не любит программистов», Морфей осознал, что либо недоросль чего-то знает, либо у нее гениальная интуиция. Осознал, когда просмеялся.       На следующем семейном ужине, когда младший братец попытался докопаться до него, Морфей лишь бросил снисходительное: «Ну чего ещё взять с голодной росянки». Больше его не доставали.       Ещё через пять лет до него дошло, что это, судя по всему, дружба и можно ставить себе значок повышения социального интеллекта.       Недорослью к тому времени он не звал ее даже в мыслях, а обращаться по имени казалось слишком личным. Следовало признать, что из недоросли выросла отличная ведьма.       Шлейф разбитых сердец женщин, мужчин, верблюдов и существ особой моральной прочности волочился за ней с половину Ла Манша. Уж на что это чудовище было отличным другом, дама печени из неё вышла ужасная. Впрочем, кто бы говорил, кто бы говорил. Следовало просто признать, что некоторые для отношений не подходили, и пойти ещё пересадить лилии.       А затем одна ведьма уехала в Ньюкасл. Уехала — и вернулась выцветшей до серости и немоты.       — Что у тебя случилось?       Из глаз ведьмы смотрел ад.       — Я проебалась. Я очень страшно ошиблась.       — Ты не можешь отвечать за все. И ты не можешь предусмотреть всё.       Ведьма кивнула.       — Верно. А теперь скажи это двенадцатилетней девочке, которую утащили в ад. Что же… я ошиблась, мне и исправлять.       Она переменилась с тех пор. Стала ещё более требовательной к себе и ещё более безжалостной в своей работе. Делать что-либо аморальное, влезать в трёхсторонние интриги и кидать иерархов ада, сталкивая их лбами и обостряя до невозможности старые склоки, стало для неё в порядке вещей. Ведал ли Ад, какого врага себе создал, какой меч выковал своими же руками? Вряд ли.       Морфей этого не одобрял, однако по себе знал: если человек (ну, или Бесконечный) хочет убиться об работу, то лучше ему не мешать получить от реальности пощечину. Во имя самого человека или Бесконечного.       У него самого тоже все было не слава Единосущему. Дражайший братец не забыл росянку, и напустил на него дурацкую влюбленность.       Что же, что же… За прошедшие тысячи лет Морфей стал намного умнее, и не пошел бы ломать ради сомнительного удовольствия и вируса внутри собственного ума хорошую дружбу. Хотя, конечно, в его годы узнавать о существовании у себя фетишей, например, одной ведьмы в сутане, точно не стоило.       Тем более, это ему, как более старшему и опытному товарищу, полагалось слушать сетования ведьмы на очередные не сложившиеся отношения. По правилам он должен был ещё и зонтик с цветными снами открывать, а не удивляться, что это недоросли хочется объяснить интересную задачку на трансформацию материи, а от взрослой женщины хотелось вещей совершенно иных.       В одну из ночей накануне октября Морфей встретил ее на перекрестке, неподалеку от Кладбища Всех Святых, где видели смертные сны в гробах ее предки.       Ведьма шла и улыбалась, и даже не сразу заметила его. Зато он увидел грязь под ее ногтями.       — По ночам надо спать.       — Я работаю. Спасибо большое.       — Беспокойный вампир?       — Можно и так сказать. Я… я нашла решение одной задачи.       Морфей сразу понял, о чём речь.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что нельзя верить словам демона.       — Это были не слова демона, — она вновь улыбнулась, поправила и отбросила на спину растрепавшиеся пряди. — Одному из моих источников я доверяю, как себе. А второй просто не будет лгать. Не хочешь заглянуть ко мне?       — Очередное чахлое растение?       — Лучше. Собака. У меня тут завелся бульдог. Зовут Полковник Уинстон. Хочешь, познакомлю?       Не то чтобы Морфей любил собак… Точнее, он их не понимал.       Но его благоразумная часть зудела, что дело нечисто, а часть со всех сторон дурацкая просто порадовалась поводу побыть с предметом нежных чувств побольше и хоть четверть часа не работать, убожество.       Все это чешуя и волнения мертвой крови. Скоро оно утихнет, если не кормить, главное, чтобы ведьма была счастлива, здорова и благополучна настолько, насколько ей вообще могли позволить семейное ремесло и характер.       Дома у нее, как и всегда, царил неописуемый бардак, а посреди бардака очень трогательно спал вальяжный английский бульдог. Который при виде хозяйки потряс задницей, подал лапу и попытался прикопаться к дамской сумке.       — Уинстон, нельзя!       Бульдог состроил страдальческую морду, но команду выполнил.       — Вы отлично подходите друг другу.       — Возможно. Это единственный мужчина, от которого я согласна терпеть слюни в пять утра. Если я пропаду, полковника Уинстона забираешь ты.       Морфей опешил от такой наглости.       — Ты вернёшься живой.       — Не знаю. Но тебе точно нужна собака.       — Мне хватает твоих цветов. Скоро они выживут меня из дворца.       — Ты ни разу не сказал «нет». Слушай, Уинстон старичок, а все мои друзья и коллеги — такие же экзорцисты. А у тебя хотя бы дом есть, куда не свалится орда демонов.       — Вернись живой.       — Я постараюсь, но не обещаю.       Она не вернулась.       Тогда-то Морфей понял, что золотое правило «не мешай человеку убиться и получить бесценный жизненный опыт» не работает в случае, если в несущей конструкции с самого начала не предусматривались тормоза и инстинкт самосохранения.       Полковник Уинстон очаровал Люсьен, но страшно тосковал, и даже на горгулий и феечек не обращал внимания. Морфей решил, что с него хватит, потому что вся та коллекция растений, которые ему надарила ведьма, принялась чахнуть и вянуть.       — Это никуда не годится, — сказал он хандрящему полковнику Уинстону и отправился выручать его хозяйку.       Не из-за многоходовочки дражайшего братца, и не потому что хотел доказать своему семейству хоть что-то, все равно они не изменятся. А просто потому, что пятнадцать лет назад одна школярка сказала, что не вправе спрашивать, какое радио слушает тот, кому она решила помочь.       Ну, и потому что зачем ещё нужны друзья, а?       Ад встречал его неизменной мерзостью запустения, которое, однако оказалось иллюзией. С очень большим удивлением Морфей понял, что демоны, черти и вурдалаки выстроились в огромную очередь. На избирательные участки. Тут и там вспыхивали драки, обычные для так называемых «молодых демократий».       К этому жизнь его не готовила.       — Что у вас творится? — спросил он у привратника.       Того аж перекосило.       — У ведьмы своей спрашивай!       Во дворце Люцифера Морфей ждал найти что угодно, но не толпу пропагандистов прошлого и нынешнего века, отчаянно цапающихся за выборы окружных депутатов.       Князья Ада сидели унылые. По их душу пришли перемены, а они им, вот так новость, не спешили радоваться.       — Я Морфей, Правитель царства Сновидений, Мечты, Грёз и Кошмаров, желаю говорить с Люцифером Утренней Звездой по делам внешней политики.       Самым сложным оказалось не начать слишком уж открыто улыбаться. Морфей шел сюда за ведьмой, а не за войной.       Князья Ада переглянулись. К ним пришло коллективное решение.       — Сон?       — Что хотят мне сказать князья Вельзевул, Хоранзон и Белиал?       — Забирай свою бешеную бабу и верни нам наш гадюшник, чтоб все как раньше было!       — Я верну. А что случилось?       На протяжении всего последующего трагического полилога у Морфея чесались руки открутить кое-чью голову.       Оказалось, ведьма пришла в Ад, где ей никто не обрадовался, предложила Люциферу партию в кости и поставила на кон свою жизнь и душу в обмен на свободу безвинной девочки по имени Астра Лог, с которой пять ангеловых лет никто не знал, что с ней делать.       Первые двенадцать партий ведьма продула с треском, и Люцифер предвкушал развлечения с очередной человеческой душой в аду, как что-то пошло не так.       И сначала ведьма отыграла себя. Затем выиграла скипетр и крылья, затем дворец, князей Ада, весь Ад, наконец, когда ставить уже оказалось некого, самого Люцифера, попутно красиво перессорив всех князей и герцогов. Да что там, дело дошло до показательных казней и убийств! Например, князя Нергала.       Морфей проглотил все, что хотел сказать, но под конец не выдержал:       — Хорошо, что ему мешало отдать Джоанне Константин эту девочку?       — Прошлый проигрыш.       — Он так и сказал, что не станет профукивать в этом тысячелетии ещё и человеку!       О, Гордыня, скольких ты сгубила!       — И теперь у вас…       — Сраная демократия и толерантность. И выборное представительство с праймериз!       — Верните нашу тиранию!       Недоросль! Бросила всех этих любителей интриг и человечины в терновый куст! Как эта толпа интриганов не разглядела простейшего гамбита?!       Все ясно. Они все, и Денница в том числе, повелись на самые честные и прекрасные оленьи глаза на свете.       — А ваш повелитель?       — Занят!       Морфей даже примерно догадывался, чем. Но к картине ведьмы, ставящей изящную ножку на грудь второго по могуществу существа в Вселенной готов не был. Браслет-змею, обвивающую эту самую ножку, так и вовсе следовало запретить, как оружие массового поражения.       Как и полупрозрачную вуаль из алого газа, которая почти ничего не скрывала.       — Последний раз предлагаю: отпусти нас. Или будет хуже.       — Нет.       — Ну, нет, так нет. Астра, солнышко, сделай за меня следующий ход. Мои руки несколько заняты.       — Сейчас. Шесть-шесть!       — О, я снова выиграла. Ну что, давай, дорогой выбирать: двухпалатный парламент, независимый конституционный суд или пробуждение спящих институтов?       Лицо у Денницы были одновременно неприлично довольным, как у существа, которому, наконец, додали и всего, и глубоко оскорбленным.       — Ты надо мной издеваешься, да?       — Это я ещё не предложила полную секуляризацию культуры и разделение властей. У тебя всегда есть свобода выбора, но только ты предпочитаешь страдать. Так что ты выбираешь?       — Пусть вот он делает следующий ход за меня!       Ведьма обернулась и кивнула. Ее глаза предвкушающе горели.       Конечно, Морфей мог потребовать что угодно по условиях игры. Проблема в том, что игра несколько затянулась.       Он подошел к девочке с культей вместо правой руки, взял у нее стакан с игральными костями, долго тряс стакан и, наконец, выбросил шесть-шесть.       — Я пришёл за своим.       — Опять?       — Снова. Я забираю эту женщину, а она вольна забрать то, что хочет.       — Сволочь, однажды я до тебя добе…       Конечно, не стоило дразнить гусей, а с точки зрения стратегии умнее было бы отступить.       Морфей сроду не отличался лишней добротой.       — Владыка Ада, разумеется, имеет полное право прийти в Грёзу и биться за свою честь и достоинство. У меня как раз не хватает чучела на воротах и нового парадного шлема.       А с предыдущими богами, которые пришли с точно такими же претензиями, случилось то, что неизбежно случается с теми, кто наступил за змею.       Девочка Астра, поняв, к чему все идёт, метнулась к Морфею.       Умный ребенок. Уж поумнее некоторых здешних хозяев точно.       — Вы за это заплатите. Оба!       Ведьма, наконец, прекратила заниматься порнографией и убрала с чужой груди ножку. И слава всему, не то Ад бы остался бесхозным сиротой.       — Ну да. Но ты, дорогой прежде определись, чего тебе от жизни надо: прикончить меня или свергнуть папу?       Морфей схватил ее за шкирку быстрее, чем Денница придумал действительно остроумный и смертоносный ответ.       Унести ноги из чужого царства оказалось легче перышка. Морфей стоял на Причале Снов. Следовало, конечно, отдать ведьме ее собаку и отправить домой, полить четвертый стеллаж с растениями и сплести пару легкомысленных снов, а то что ему страдать?       Прежде чем пойти в город, Морфей снял плащ.       Не хватало ещё, чтобы сны и морально незрелые кошмары видели полуголую женщину.       — Спасибо, что пришел.       — Твоя собака страдает. Как… как у тебя получилась?       Ведьма улыбнулась. Первый раз за много лет легко и светло. И без разговоров, слава всему, без разговоров надела его плащ.       Девочка улыбалась несмело, но на словах о собаке навострила уши, как все дети. «Папа, это Цербер-младший. Можно он будет с нами жить?» Три слюнявые пасти, шесть пар невозможно умилительных и убийственных глаз, высунутые языки и прожжённый ядовитой слюной пол. И привычка всасывать в себя, все что не приколочено.       Все это было, но мысль о минувшем больше не причиняла такой боли.       Ведьма продолжала улыбаться.       — Ты ведь в курсе, что с чертями нельзя играть в их игры по их же правилам?       — В курсе. Ты нарушила правила?       — Верно. Игра в кости — священный поединок царей, от которого нельзя отказаться. Видишь ли, я подменила фишки.       — На какие?       Что-то подсказывало Морфею, что ответ ему не понравится.       И зачем, спрашивается, так широко улыбаться?       — На кость собственного отца. У игрока, который играет такими костями, нельзя выиграть, если он не хочет.       Морфей похвалил себя за то, что не сбился с шага.       Потом до него дошло, что ведьма ради собственных целей наплевала на святость родства и разорила чужую могилу, но эта мысль не казалась отвратительной или чудовищной.       Что же, безрассудство тоже величина бесконечная. Как и отвага.       — Ты понимаешь, что у тебя будут неприятности?       — Конечно. Но я не могла проиграть, когда в меня так верили.       — Ага. Я Джо пять лет ждала!       — Страшно было?       — Скорее, противно. Я вроде не грешила, но что там, что там одни сплошные байкеры, рокеры и металлисты. И пьют все, как папа. Джо, а ты не говорила, что у тебя есть собака!       Ну, спасибо, полковник Уинстон хотя бы пролазит в дверь, воспитан и не воет на Луну, только хрюкает во сне.       — Собака, — сказал Морфей, ведя их по причалу, — переживала больше всех.       — Полковник Уинстон — та ещё королева драмы. Надеюсь, его вид поможет разжалобить службу опеки.       Морфей все же чуть не споткнулся на идеально ровном месте.       — Джоанна Константин, ты…       — Все ещё должна этой девочке. Многократно и разнообразно.       Всё, к черту воспитание.       — Тебя убьют.       — Может быть. Но пусть сначала хозяин дома сделает после меня генеральную уборку. Заодно поймет, что ему надо, павлин страдающий. Точнее, павлиниха.       — Пава.       — Павлиниха. Я проверяла.       Бесконечные тысячи лет назад мама учила Морфея никогда не скандалить публично, и уж тем более не ругаться при поданных. У него на языке вертелась тысяча колкостей, но он молчал.       Во-первых, не хотел ещё больше усугублять.       Во-вторых, он помнил, что ангелы Единосущного, конечно, те ещё дятлы небесные, но хотя бы обучаемы.       В крайнем случае, он просто прибьет на ворота ещё одну глупую голову, на этот раз блондинистую.       И пусть не жалуется, в конце концов, его предупредили.