Не спрашивай совета у ветра

В окно тянуло промозглой осенней сыростью, но это было и к лучшему. В Осенние Ветра ведьмы собираются на Хексберг чаще обычного, а значит, пора идти. Рамон Альмейда поднялся из-за стола и расправил затекшие плечи, прикрыл глаза на мгновение. Да, точно пора. Он достал из ящика бусы, купленные не в Хексберг, а выменянные у шадов. Он не знал, чувствуют ли кэцхен разницу, но ему казалось, что так правильнее. Намотал жемчуг на руку, набросил плащ и вышел на улицу. Холод накинулся на моряка, но словно бы отступил, признавая, что сегодня жертва ему не по зубам. Первый адмирал Талига давно не касался людей. С тех пор, как Ротгер привёл его на гору Хексберг много лет назад и его увлекли в свой танец прекрасные девы с лицами, которые невозможно запомнить, и смехом, который невозможно забыть. Кэцхен дарили Рамону то, чего не могли дать люди: покой. В молодости Рамон любил, со всей страстью, на которую был способен истинный марикьяре, но любовь кончилась, а страсть нет, и Альмейда искал то, что позволит её выплеснуть. На дуэли с ним не выходили, пули его не брали, сабли оставляли шрамы на теле, не излечивая тоску в душе. Тогда-то Вальдес и позвал его с собой. «Хватит петь, давай танцевать», — сказал он тогда, и Рамон пошёл за ним. Пошёл и остался. Вершина горы терялась в густом тумане, и Альмейда шагнул по крутой тропинке, зная: они здесь. Они появились сразу. Жемчуг разлетелся с рук, как подхваченный ветром, сотканные из воздуха пальцы погладили по щеке, забрались под ворот рубашки. — Пришёл. — Кого ты хочешь видеть сегодня? Никого. Знают же, что никого: кэцхен никогда не оборачивались перед Рамоном. Он не видел в них ничьих обличий, ни женщин, ни мужчин, для него они были теми, кем были. Рамон отказался от людей, когда понял, что моряка не должно привязывать к земле ничто, иначе он не сможет быть с морем всем своим существом. И таков был долг Рамона, ведь за ним стояло слишком много жизней. У Рамона не осталось любви, но остались кэцхен, гасящие костры в его душе, и приносимый ими покой. — Никого? Ой, Рамэ-Рамэ-Рамэ-Рамо-он! Своё имя он назвал им почти сразу же, много лет назад. Они обрели власть над его телом, а знающий имя имеет власть и над душой, но Альмейда чувствовал: он может доверять горным ведьмам так же, как доверяет морю и ведьмам морским. Хоровод кэцхен кружил, увлекая за собой. Плащ давно слетел с плеч, и Рамон прикрыл глаза, протягивая руки. В ладони легли потоки ветра, обретающие плоть вместе с прикосновением. Они танцевали, и в голове не оставалось мыслей. Они касались его, и плоть отзывалась, пела вместе с ним. В его объятиях было тело, и Рамон обнимал его, не боясь собственной силы и желания. С кэцхен — можно. Альмейда сжал ладони на хрупких обычно плечах — и изумлённо распахнул глаза. — Рамэ-Рамон. Так-то уж и никого? Таких искр, сияющих и торжествующих, не бывало в глазах, смотревших сейчас на Рамона снизу вверх. Такой улыбки, шалой и свободной, не бывало на губах, которые Рамон видел столько раз. Эти ладони, которые он столько раз держал в своих, но не так, не для того, — они никогда не легли бы Рамону на грудь, не прошлись бы вокруг шеи, царапая кожу загрубевшими подушечками пальцев. — Чего ты ждёшь? Впервые за все свои ночи на Хексберг Рамон отшатнулся. Кулаки сжались сами собой, лёгкость ушла из тела, оставляя тянущее чувство тоски. Но наваждение не отступило, а сделало шаг навстречу, глядя светлыми глазами. Рамон оглянулся. Его окружали одинаковые лица, такие знакомые, и такие непохожие. — Оставьте, — прошептал Рамон, но хоровод лишь завивал вокруг него спираль. — Рамон. Ты же хочешь. Кого тебе стесняться? Он оттолкнул одну, другую, но они не отпускали. — Не противься. Ты ведь здесь для этого. Рамон слепо шёл по лабиринту одинаковых лиц, и с каждым шагом горечь переполняла его всё сильнее. Горечь, смешанная с желанием и досадой на себя самого. Но ведьмы правы. Он здесь именно для этого. Побороть наваждение, поддаться ему, выкинуть из головы и снова обрести вожделенный покой. Рамон поймал протянутую руку и притянул её обладателя к себе.

***

Нормальный человек пошёл бы в бордель, думал Руперт фок Фельсенбург, меряя шагами улицы Хексберг. Нормальный человек, желающий сбросить напряжение и прочистить забитую мыслями голову хотя бы на полчаса. Но он не нормальный человек, и это ему доказали здесь, в Хексберг. Ротгер Вальдес с его вечной ухмылкой и голубыми искрами в глазах, кажется, и сам уже не совсем человек, и его «девочки». Не все, одна, но Руперту хватило и её, потому что как могло не хватить? Она приходила к нему по ночам, не спрашивая и не требуя ничего. Сначала Руппи стыдился собственных желаний и закрывал окно, но это не помогало. Потом он перестал стесняться и стал стыдиться того, насколько сильно он ждёт вечеров, когда занавеси взметнутся от лёгкого ветра и на его постель опустится она. Она звала его с собой, и он шёл. Шёл и возвращался только под утро, не помня себя — лишь смех и переполняющую всё существо радость. Но последние несколько дней она приходила и ускользала, обращаясь в туман, будто желая и не желая принять иной облик, а сегодня не пришла вовсе. Сны были наполнены странными образами, Руперт просыпался с ощущением чего-то несправедливо отнятого, и его переполняла непонятная тоска. Не вожделение, а что-то иное, словно чего-то не хватало, и заполнения этой пустоты не хватило бы даже его милой кэцхен. Руперт не впервые был на Хексберг, но впервые пришёл сюда один. Несмотря на туман и пронизывающий ветер, гора ждала его, как родной дом с распахнутыми дверями. Лейтенант тихо улыбнулся сам себе и ступил на тропу, ведущую к вершине. Она была не одна, но Руперта это не смутило, он уже танцевал в хороводе с ней и её подругами. Мешало другое: знакомое, хотя и не остающееся в памяти лицо, сейчас было зыбким, как клубящийся туман. Тела плыли и растворялись, парящие вокруг фигуры становились единым водоворотом, пьянящим и кружащим голову, Руперт следовал за ним, но не мог стать его частью. На плечи легли чужие руки, и Руперт с радостью откинулся назад, ещё не вполне осознавая происходящее, но отдаваясь ему. Понимание ударило в голову, заставило оглянуться: вместо привычного хрупкого тела за спиной возвышалась огромная, такая неуместная здесь и — желанная? — фигура. Юноша развернулся в кольце чужих рук, голову пришлось запрокинуть, чтобы встретиться взглядом. Смеющиеся глаза на смуглом лице, изгибающиеся в знакомой и незнакомой улыбке губы. Воспоминания оживали в памяти, сны обретали плоть. Руперт улыбнулся в ответ, толком пока не зная, что ему делать, но просто наслаждаясь прикосновениями. Улыбка сверкнула снова, и Руперта закружило в танце и сладком предвкушении. Он хватался за чужие ладони, улыбался в мелькающие лица — теперь уже в одно и то же лицо, и наконец его рука оказалась в крепком пожатии, из которого не хотелось освободиться. Его развернуло в танце, и руки сомкнулись вокруг него с такой силой, что он едва не охнул. Она никогда не была такой, но она никогда и не оборачивалась для него мужчиной. О котором Руперт, оказалось, грезил уже не один день, не отдавая себе в том отчёта. Он сжал пальцы на мускулистых плечах, приподнялся и приник к губам, сухим и обветренным. В голове мелькнуло, что это слишком похоже на правду, но мысль не задержалась, потому что его поцелуй встретил ответ, и какой! Никогда раньше Руперт не чувствовал себя беспомощным, неспособным сопротивляться чужой хватке, но это и было тем самым, нужным именно сейчас. Огромные ладони ласкали, сжимали, зарывались в волосы, притягивая ещё ближе для нового поцелуя, Руперт едва успевал упоённо отвечать. Рубашка куда-то делась, тело прижалось к телу, пальцы пересчитывали чужие шрамы, губы вторили им, пробуя чужую кожу на вкус. Это было безумие, жаркое, оно растворяло мысли, оставляло только плоть, которая желала быть ближе, ещё ближе, слиться, не оставляя ни единого зазора. Наслаждение было слишком острым, на грани с болью, с которой сжимали его сильные руки, с которой сжимал в ответ он, целуя и прикусывая кожу под хриплый шёпот. Он очнулся, когда туман разошёлся, а безумная музыка, сплетённая из колокольчиков, шума ветра, чужого дыхания и стонов, умолкла. Он лежал на земле, а рядом…

***

…рядом не было утреннего тумана, не было порыва воздуха, не было пустоты. Были живые человеческие светлые глаза, глядевшие удивлённо и непонимающе. Альмейда посмотрел на собственные руки, которые ещё помнили исступлённые прикосновения, выдохнул, прикрыл глаза, — и его затопила жаркая, выжигающая волна осознания. Он разомкнул веки и отпрянул за мгновение до того, как его коснулась ладонь. Сотканная не из ветра, а из плоти. С шершавой кожей на подушечках пальцев. Альмейда тяжело поднялся на колено, взглянул ещё раз в глаза, недоумение в которых становилось совершенно невыносимым. Говорить было нечего. Нужно было просто уходить. С горы, из города. В море. Искать свой покой и своих морских ведьм, раз ведьмы горные предали его худшим из способов. Альмейда покаянно склонил голову, встал с земли и…

***

…собрался уйти. Он собрался уйти. Как раз тогда, когда Руперт наконец сумел поверить в то, что руки, совсем недавно сжимавшие его в объятиях, были настоящими. Поцелуи были настоящими. Голос, произносивший странное, будоражащее «Робио» был настоящим. Руперт вскочил. — Ад… — голос сорвался. Звать этого человека сейчас «адмиралом» было глупо, невыносимо глупо. Нужное имя непривычно скользнуло на язык. — Рамон. Широкие плечи вздрогнули, как от удара. Несколько шагов босыми ногами по уже обжигающе холодной земле. Схватить за плечо, попытаться развернуть, не суметь, обойти и запрокинуть голову, чтобы взглянуть в глаза. — Это моя ошибка, — низкий голос хрипит, как сорванный. — Нет. — Не отводить взгляда. Не отступать. — Нет. Как же до него донести? Руппи приподнимается, как невыносимо много времени назад, опираясь на чужие руки, и касается губами. Уголок губ, шершавая кожа, запах соли, моря и кожи. — Мы не можем. Большие ладони осторожно, словно боясь повредить, отстраняют его, отодвигают с дороги. Забежать вперёд, положить обе ладони на грудь. Ещё обнажённую, исчерченную шрамами и узорами. — Можем. Я хочу. А вы… ты? Печаль в тёмных глазах кажется настолько осязаемой, что Руперт тонет в ней, как в смоле. Но он не хочет, не может отпустить… …отпустить его. Альмейда поднимает голову, по-прежнему сжимая руки Руперта в своих. — Этого вы хотели? Порыв ветра звенит колокольчиками. Им вторит смех Руперта. Смех Рамона присоединяется к ним мгновением позже.