Потерянные звезды

✧

Вечер неспешно окутывал Лондон бархатным темным шатром осеннего неба, зажигая вслед за шуршащим шлейфом опадающих листьев маленькие огонечки в домах. Каждый из них – крохотный кусочек света на чернильной тени бесконечных зданий – в эти октябрьские сумерки казался буквально ощутимо теплым, но отнюдь не из-за чудес электричества. Они зажигались в домах ближе к вечеру и озаряли тысячи квартир Лондона, а потому любящий по обыкновению прогуливаться в это время Азирафаэль с каким-то немного детским восторгом наблюдал подобные мгновения каждого дня, особенно в холодное время Земного года. Не за самим свечением и разнообразием гирлянд и фонариков (хотя и подобными крохотными замысловатыми вещами он восхищался не меньше еще со времен Эдисона), но за тем, как теплый свет окружал чьи-то силуэты, обволакивая, словно невидимое Небесное облачко таких счастливых людей – кружащихся у окна под тихую мелодию, смотрящих на звезды или радостно обнимающих близких, в очередной раз добравшихся домой к своим любимым. В эти мгновения весь город исчезал с октябрьских улиц, словно чернила, стекающие со страниц дорогими сердцу словами и остающиеся в маленьких мирах кратких историй их жизней, которые были ничуть не хуже всех тех, что видели бессмертные существа. Азирафаэль всегда улыбался человеческому счастью в такие моменты (неосознанно поднимая настроение всей улицы еще больше) и лишь ускорял шаг по мостовой или переулочкам, чтобы самому поскорее оказаться в скрытом от внешнего мира уголке мироздания, где его встречали радостнее, чем кого-либо из смертных за всю историю. Так, словно сам ангел был домом для еще одного бессмертного существа. Что, впрочем, было абсолютной правдой, как бы Кроули не отпирался, списывая свою радость на любые другие причины, однако каждый раз на мгновение блаженно замирая, когда мягкие руки прижимали его к себе. В букинистическом было тихо и спокойно, особенно когда входная дверь затворилась с тихим скрипом, отсекая от уютного помещения прохладных осенний ветер и, кажется, собирающийся дождь. Светлое пальто с ноткой педантизма оказалось на вешалке, однако Азирафаэль не успел окликнуть демона прежде, чем он сам показался на лестнице, улыбаясь, словно ребенок на Рождество. Такими были многие вечера, но каждый – безмерно ценный и особенный для существ, живущих в букинистическом на окраине Сохо. Быть может, потому что ни один из них в точности не повторял предыдущий, в отличие от тех, что ангел и демон когда-то проводили врозь – срастающихся в единый час, порой длившийся столетиями бессмысленного однообразия. А быть может потому, что даже спустя год свободной жизни к спокойствию все еще было трудно привыкнуть, особенно если твоя жизнь исчисляется тысячелетиями. Оба знали, каким кратким может быть миг смертной жизни, насмотревшись на захаживающих в магазин покупателей, стареющих (по их меркам) словно в мгновение ока десятилетие за десятилетием, однако такое напоминание не было в сущности скорбным или пугающим: даже если бы их жизнь в одночасье сократилась до едва заметной вспышки человеческой жизни, они проводили бы каждый день точно также, не желая ничего иного и лишь порой боясь окончания собственного тихого счастья. Но, как бы то ни было, день за днем этот наполненный теплом год не уставал напоминать об обратном – в тот момент, когда магазин чудесным (кхм, демоническим) образом все же был восстановлен, когда очередной поход в Ритц закончился ощущением теплых губ и сильных рук, прижимающих ближе к себе, или когда одним летним утром Кроули понял, что по-настоящему привык просыпаться под клетчатым пледом на втором этаже букинистического, утыкаясь носом в мягкое теплое плечо и слыша тихое сопение – все это действительно стало правдой, и самое главное – не переставало ею быть с той упертостью Мироздания, которой оно редко награждало кого-либо, тем более падших ангелов. Да и ангелов в целом. Вероятно, таким теперь будет каждое утро двух бессмертных жизней, согласно все тому же Непостижимому плану, укрывшихся от начальства и всего мира. И оба знали, что отдали бы любую ценность за шанс прожить таким нехитрым счастливым способом всю оставшуюся жизнь этого нескончаемого мира. Кроули давно заметил эту любимую "привычку" смертных, но по настоящему понял лишь сейчас, что так восхищало людей и его ангела в подобных историях еще со времен Шекспира. Не великие приключения, не возможность увидеть каждую секунду мироздания и даже не эти извечные монологи, что на самом деле были и ему по душе, нет. Их восхищала возможность найти кого-то, с кем все остальное будет иметь смысл. И засыпая на мягких коленях в гостиной, гуляя в осеннем лесу и держа теплую руку, засыпая под тихое чтение и каждое утро целуя нежную, чуть порозовевшую щеку своего ангела он понял, что нашел свой смысл. Хотя, возможно, он нашел его еще тогда, когда дождь, что сейчас лил за окном, еще не был изобретен. Азирафаэль, к слову, в этот момент вновь зашел в небольшую подсобку первого этажа, держа в руках две кружки ароматного чая, призванного распространить по комнате запах мяты и меда, а заодно и согреть вечно мерзнувшего Кроули, разместившегося на диване (и наотрез отказывающегося носить "не стильные" свитера даже в холодную погоду). Фэлл в который раз улыбнулся, мысленно делая пометку в ближайшее время зайти в магазин за темной пряжей, в надежде, что черный свитер не нарушит чувство стиля его любимого демона. Посуда разместилась на небольшом столике, а Фэлл присел рядом на узкий диванчик, тут же улыбаясь от того, как к нему (совершенно невзначай, разумеется) прильнул Кроули, располагая голову на мягком плече и делая вид, что рассматривает капли на окне, пытающиеся обогнать одна другую. И, под взглядом змеиных глаз – выигрывающие соревнование, поднимаясь вверх по стеклу. Азирафаэль молча запустил руку в заметно отросшие рыжие волосы, попутно протягивая Энтони кружку и украдкой целуя его в висок, наблюдая за тем, как демон мгновенно расслабляется и прижимается ближе. Разговор перетек в обсуждение прошедшего дня, пока ангел в который раз мысленно подметил одну из привычек Кроули, свидетелем которой порой становился весь этот год – стоило им расстаться хотя бы на пару часов, Энтони в первые мгновения встречи после словно не был уверен, что может вновь обнять Фэлла или прижаться ближе, как сейчас. Азирафаэль никогда ничего не говорил об этом – догадываясь, что причины на то у Кроули безусловно есть, он каждый раз старался поскорее разрушить этот барьер и стереть любые плохие мысли собственными объятиями или словами, к которым демон ластился, словно изголодавшийся кот, особенно первое время. И, к счастью Азирафаэля, он все реже видел то сомнение, что порой проскальзывало в отражении черных линз очков, уступая прикрытым в удовольствии глазам или спокойному сну демона в его руках, по обыкновению обнимающего его всеми конечностями, причем порой так сильно, что Фэллу казалось вполне разумным однажды проснуться в кольцах змеиной формы Энтони. И, судя по прошлой холодной зиме, Кроули и сам был не против обернуться вокруг теплого ангела и согреться под слоем одеял и заботы в своей истинной форме. Он и сейчас чуть приобнял Фэлла, вслух планируя вместе с ним очередную поездку в Тэдфилд на выходные и по обыкновению прикрывая от удовольствия глаза, когда ангел невесомо оттягивал рыжие пряди, массируя кожу головы неторопливыми движениями и улыбаясь чужой реакции. Энтони неспешно сделал очередной глоток и, слушая, как особенно крупные капли барабанят по внешнему подоконнику, потянулся вперед, чтобы отставить кружку, однако прежде, чем она коснулась стола, Энтони поморщился и едва слышно зашипел, заставив Фэлла мгновенно замереть. Демон наклонился вперед, сжав зубы, словно мышцы спины защемило спазмом, и практически уронил кружку с остатками чая, если бы Фэлл не успел подхватить ее, а затем и самого Кроули под руки, аккуратно помогая сесть обратно на диван и встревоженно вглядываясь в болезненно напряженное лицо. – Энтони? Ш-шш, – Азирафаэль наклонился к нему, мягко проводя пальцами по щеке и вглядываясь в любимые черты, – Все еще болит? Милый? Кроули нехотя кивнул, признавая очевидное. Азирафаэль тут же молча протянул к нему руки и помог пересесть на собственные колени, попутно целуя Кроули в щеку и мягко располагая ладони на напряженной спине, позволяя Кроули уткнуться себе в шею. Энтони чуть поерзал, но все же расслабил плечи, немного змеиным движением пытаясь размять позвоночник и перестать ощущать вновь прострелившую нотку боли, которая, по его меркам, обычно не длилась дольше пары дней, однако в этот вечер решила быть настойчивой. – Тише, тише, – Фэлл осторожно провел ладонью по рыжему затылку, невесомо прижимая напряженное тело к себе в успокаивающем жесте, – Попытайся расслабиться, Энтони, так будет легче... Фэлл, разумеется, знал причину неприятных ощущений, порой терзавших его самое дорогое существо раз в неопределённое (вернее сказать, хаотичное) количество времени – страшное напоминание о Падении, что так ненавидел Кроули. До начала их совместной жизни Азирафаэль и понятия не имел ни о чем подобном (просто потому, что в его окружении был лишь один демон, знавший ужасы и последствия Падения и по совместительству не желающий это с кем-либо осуждать), однако спустя несколько месяцев после не случившегося Армагеддона, Кроули внезапно сорвался с места, спутанно объяснив невнятную причину и умчавшись куда-то на двое суток. Фэлл тогда решил, что, вероятно, немного торопит события и Энтони хочет все обдумать (предложение о переезде в книжный и для него было непривычным), а потому не придал этому особенного значения, лишь с радостью узнав позже, что Энтони (более чем) согласен на переезд. В конце зимы все повторилось вновь – букинист не обнаружил Кроули утром и едва не сошел с ума от беспокойства, чувствуя еще теплые от его тела простыни, но не найдя самого демона ни в магазине, ни в пекарне через дорогу, откуда он порой приносил круассан к завтраку. Фэлл, предполагая самое худшее, мгновенно оказался в квартире Кроули, молясь как никогда, чтобы его не похитил кто-то из бывшего начальства, желая отомстить за несостоявшийся конец света. Тогда-то он и нашел Энтони – свернувшегося в ворохе черных простыней и подушек змея, отчаянно сжимающегося в крепкий узел все сильнее, словно пытаясь физически вытолкнуть из себя боль даже в другой форме, которая, впрочем, не оказалась спасением. Боль сохранялась в той части нематериального тела, которая когда-то была белыми крыльями. Боль от ощущения вновь сгорающего основания мягкого подпушка там, где у человеческой оболочки находись лопатки, боль от ощущения искрящегося покалывания каждого перышка в каждом ряду, казалось, бесконечных крыльев, залитых огнем и агонией – сгорающих все до единого снова и снова, словно демон вновь был много веков назад, наблюдая в море серы вокруг собственную обгоревшую плоть. С годами и тысячелетиями ощущения, разумеется, притупились. Запах опалённой плоти почти стерся из памяти, а сам Кроули научился выпивать в эти несколько дней в году как можно больше алкоголя (а с появлением более продвинутой медицины у смертных – анальгетиков, действовавших, впрочем, ничуть не лучше спирта на его оккультную сущность), чтобы не думать о причине неприятных ощущений. Вот только легче ему не становилось, как бы он ни врал букинисту о необходимости уехать в подобные дни в Тэдфилд или, как было вчера, врать о срочной надобности полить у себя растения, прекрасно зная, что уже однажды не смог сдержаться и все рассказал ему. Азирафаэль в тот день попытался исцелить демона чудом, но вскоре понял, что просто не может, как бы ни старался добраться до его нефизической оболочки с отпечатками их прошлого существования в этом мире – боль была частью Ее воли, а потому Фэлл не мог устранить это, как не смог бы и отменить все произошедшее с Кроули. Физическая боль действительно была терпима, напоминая простое растяжение мышц, но Небеса (как и Ад, безусловно), умели мстить куда страшнее неприятностей с телесной оболочкой – ощущения были напоминаем о том, кто Кроули такой. Напоминанием о его прошлом. Напоминанием о том, что он лишен любви даже своей собственной Создательницы. О том, что он Падший. Азирафаэль не раз слышал от Кроули подобные мысли, каждый раз словно что-то ломающие в нем самом от того, какими становились золотые глаза демона. Он пытался шутить об этом будучи выпившим, или даже спорить с Фэллом о том, что и без Нее прекрасно живет и ни о чем не жалеет, однако оба знали, что это ложь. Отвратительная, болезненная ложь, призванная скрыть настоящие чувства после Падения, которые начинались на концах опаленных иссиня-черных крыльев и заканчивались пустотой где-то глубоко внутри, которой не дано было заполниться по определению его демонической сущности. Фэлл понимал, что дело было даже не в Ней и Ее решении, но в том, что от Кроули отвернулась Та, кто должна была любить всех по определению – любить и принимать своих созданий, своих детей такими, какие они есть... Но вместо этого Кроули сбросили прямо в Ахерон и заставили боль от огня пытать сохранившуюся душу тысячелетия напролет. В один из вечеров Кроули сравнил это ощущение с пустотой мироздания до Сотворения – безграничной, всеобъемлющей его существо поглощающим отчаянием, которое иногда замолкает, но никогда не пропадает навсегда, словно вокруг больше нет ничего кроме тебя и твоего прошлого, душащего каждый следующий миг лишь сильнее. Азирафаэль не был готов к этому разговору (который Энтони по обыкновению начинал в шутливой форме), а Кроули не был готов к тому, что его обнимут. Не спросят разрешения и не сделают это формально – но спрячут все его существо в крепких объятиях, которые, казалось, могли защитить даже от Ее взора. Не отвергнут, не скажут, что он падший и не достоин ангела, как только неприглядная правда о сгоревших за нелепые вопросы крыльях всплывет наружу. Обнимут. Прижмут к себе и не отпустят так долго, словно прошла не одна тысяча лет. Так, как ему отчаянно хотелось. Кроули тогда впервые не смог сдержать слез, хоть и пытался это отрицать, упрямо утыкаясь носом в светлый воротник и все же в конце-концов отшучиваясь от Фэлла, мысленно пообещав себе лишний раз не показывать крылья и не напоминать о своей сущности, чтобы не изменить чужого и без того невероятно доброго (по непонятной ему причине) отношения. Однако, когда Фэлл в тот вечер попросил Кроули остаться (разумеется, не поверив ни его сарказму, ни надетым черным очкам), вопреки всему Энтони впервые переночевал в книжном, уснув в углу все того же дивана, а проснувшись на коленях у спящего ангела, который укрыл его пледом и всю ночь что-то тихо шептал, поглаживая рыжую макушку и глотая немые слезы. И сейчас Кроули вновь ощущал это – отголоски небесного огня, словно грозящиеся сбросить его снова, но на этот раз уже с мягких любящих рук – в еще большую пучину отчаяния и страха. Страха лишиться любви своего ангела. Лишиться любви самого дорогого существа, которое по какой-то поистине непостижимой причине все еще было с ним каждый день, постепенно неосознанно заполняя кричащую пустоту там, где Кроули даже не считал себя опустевшим до этого года. Лишиться любви того, кто прямо сейчас невесомо поглаживал его лопатки под рубашкой, шепча что-то тихое и ласковое в рыжую макушку, пытаясь успокоить и собственное болящее за любимого сердце. – Вот так, – осторожный поцелуй в плечо, заставивший Энтони сжаться сильнее, в попытке обнять Фэлла крепче и одновременно перестать ощущать каждой клеткой нарастающее отвращение к себе и причине боли, – Ш-шш, мой дорогой, это скоро пройдет, я обещаю тебе, – Кроули издал нечленораздельный звук и замер, словно над его шеей занесли лезвие гильотины. – Что такое?, – Азирафаэль чуть отстранился и попытался заглянуть в золотые глаза, неосознанно прикусывая губу и замирая ладонями на худой спине – Я сделал тебе больно, милый?, – голос едва не дрогнул от собственной беспомощности, столь чуждой ангельской натуре. Особенно натуре Азирафаэля, способного помочь всем, кроме самого важного существа во Вселенной. Фэлл знал, что не может убрать эту боль чудом, а потому в такие минуты (если ему все же удавалось "поймать" Кроули и не дать ему "сбежать", что случилось едва ли не впервые) старался облегчить ее любыми человеческими способами, которых Энтони боялся лишиться настолько, что отталкивал от себя. – Нет, – демон чуть дернулся, вынудив Фэлла осторожно переместить руки поверх рубашки, – Ты не сделал хуже, совсем нет, – Кроули на мгновение зажмурился, но не успел Фэлл снова прижать его к себе, как худое тело все же напряглось и заставило своего хозяина встать с мягких колен и сделать шаг назад. Энтони вновь поморщился, пытаясь скрыться от ласковых глаз и незаслуженного ангельского сожаления о своих глупых ошибках, одновременно стараясь просто не упасть от накатившего отчаяния и собственного, должно быть, невыносимо жалкого вида самой сути падшего создания, способной оттолкнуть от него даже Создателя. И тем более самого дорогого сердцу ангела. Демон попытался резко развернуться, но в итоге лишь врезался в маленький столик и, чудом не роняя чашки, тут же вновь выпрямился, пытаясь не зашипеть от боли и ненависти, что смешивались в привычных пропорциях прямо в венах, заглушая весь остальной мир. – Ччч-черт! – Энтони, дорогой..., – Азирафаэль подскочил было за ним, но так и замер, когда Энтони повернулся к нему в дверях, протестующе вытягивая перед собой руку, словно дистанция между ними могла его спасти. – Не надо, ангел, хватит! Хватит, оставь меня... Фэлл мгновенно замер в двух шагах от худой фигуры демона, нервно ищущего глазами свои очки, а, поняв безуспешность поисков вновь, чуть согнувшись, словно пытаясь сжаться или просто испариться, пока все это не закончится. И не поступая так лишь чудом, вернее – единственным чувством, перекрывающим все прочие в затуманенном болью прошлого сознании – уважением к своему ангелу, которого он больше не посмеет бросить. – Энтони, дорогой..., – демон не заметил, как букинист сократил между ними расстояние и перехватил его руки, пытаясь вновь вернуть к себе, чуть поглаживая по костяшкам, – Милый, тише, я с тобой, рядом, и всегда бу... – Нет! Ангел, не надо!, – янтарный взгляд упорно смотрел куда угодно, но не на Азирафаэля, – Я... я в норме, – худые запястья оказались прижаты к напряженному телу, – Все уже в порядке, оставь меня, мне нужно побыть одному. – Дорогой, пожалуйста..., – букинист потянулся за ним, едва не плача от того, как вздрогнули напряженные плечи. – Нет! Не надо, не говори ничего, я просто должен остаться один, понимаешь?!, – слова получились куда грубее, чем он хотел, и Кроули в миг с силой впился ногтями в собственную ладонь, ненавидя себя еще больше и не замечая совсем другую эмоцию в голубых глазах. Не дав себе больше ни мгновения рядом с ангелом, Энтони пулей вылетел из подсобки и в два счета поднялся наверх, с силой захлопнув за собой дверь спальни тут же громко выругавшись на чем Ад стоит от создаваемого собой шума. От создаваемого собой отвращения падшего, низменного существа, не способного скрыть свое ничтожество и ошибку перед самым дорогим созданием. На несколько мгновений в букинистическом воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь мерным постукиваем капель по крыше и прижавшему к губам ладонь Азирафаэлем, чье сердце готово было выскочить и пробить, казалось, даже эфирную сущность от того, в каком состоянии он только что увидел Энтони. Боль можно было пережить, в конце концов, даже они вдвоем за всю историю этого мира не раз были ранены на начисляемых войнах и научились лечить земные оболочки смертными способами ничуть не хуже этих самых смертных, однако такую боль не умели лечить те, чей век порой не достигал и 90 лет. У Кроули болела душа, но не те ее осколочки, что жили в каждом смертном, но вся его оболочка, которая, как впрочем и эфирная, была не просто ощущением настоящего момента, но картой всего пережитого опыта, излечить или справить который было не так просто. Хотя, когда порой Азирафаэль узнавал истории чьих-то земных судеб, как было с его другом Оскаром в конце 19 века, он мог бы поспорить с утверждением Неба о том, что люди не способны чувствовать боль так же, как эфирные и оккультные сущности. И все же, он стоял посреди книжного, боясь даже представить, что пережила душа некогда молодого ангела, с интересом любого подростка задававшего вопросы и пытавшегося самовыражаться в надежде на то, что Родитель примет его в любом случае. Вот только вместо земного неодобрения многими мамами и папами, того ангела буквально заставили гореть годами и тысячелетиями, не давая забыть о своей ошибке ни на мгновение, словно он заслуживал всего этого, словно простыми вопросами о мироустройстве и его смысле заслуживал бежать от любой ласки и заботы так, будто она вновь могла обернутся тем же кошмаром, словно... Азирафаэль замер, как парализованный на середине лестницы, отчетливо слыша в обманчивой тишине книжного шипение и какие-то слова из-за двери в спальню, сопровождающиеся нервными вдохами, очевидно, пытающегося успокоить самого себя Энтони. Фэлл не слышал всего монолога, разрывающего его душу на мелкие кусочки, но точно различал слова "жалкий" и "падший", описывающие некогда счастливого ангела, думающего, что у всего должна быть причина и он, как и другие "дети", достоин быть любимым. Фэлл едва сдержался, чтобы в отчаянии не упасть прямо на ступени и не закричать во всю мощь легких – не закричать так, чтобы услышала даже Она с высоты Небес. Закричать о несправедливости, о Ее ошибке, которая заставляет того ангела думать о себе оставшиеся тысячелетия самые страшные вещи, которые сейчас расползались в нематериальной ауре пространства, словно ядовитое море. Закричать о том, что Ее план продуман как нельзя плохо, ведь нет большей жестокости, чем создать существ и наказывать их за то, какие они есть. Наказывать за собственные ошибки, словно Кроули был черновиком, расходным материалом, о котором Она наверняка забыла, но не дала шанса забыть ему. Невыносимую минуту Фэлл стоял у двери, тщетно стирая слезы и пытаясь собрать все свои силы и бросить Ей, пускай и незамеченный Небом, но все же вызов. Он был Азирафаэлем, Херувимом Господним и Хранителем Огненного меча. И он был ангелом, который будет умолять ту юную душу о прощении вместо Нее, если потребуется, пока сохраненная в обгоревшем когда-то теле боль не поверит ему, пока не отступит под силой веры того, у кого ее должны были отобрать навсегда. Не теряя больше ни мгновения, Фэлл тихо постучал и, не дожидаясь ответа, все же зашел внутрь, не в силах больше ни секунды быть так нестерпимо далеко от чужой боли. И, будь у него такая возможность, Азирафаэль согласился бы в тот миг Пасть вместе с демоном, но разделить и примирить боль в любимом сердце. Постель, на которой замер его взгляд, представляла собой вихрь из одеял и явно "избитых" в гневе подушек, в самом углу которой калачиком свернулась темная фигура, обхватившая себя за плечи. Азирафаэль издал нечто среднее между стоном и всхлипом, ощущая на нематериальном уровне чужое всеобъемлющее горе еще сильнее, и тут же поспешил оказаться ближе, едва не падая рядом на кровать и мгновенно обнимая Кроули, пытаясь спрятать его от всего мира. Демон попытался дернуться и отстраниться, ощущая прикосновения мягкого тела к своей спине, однако ему не дали любимые руки, тут же укрывая вторым одеялом и прижимая ближе к себе дрожащего под гнетом прошлого Энтони, вновь раздавленного осознанием непростительности своей ошибки. – Энтони, я..., – голос дрогнул, выдавая стоящие в горле слезы, – Я знаю, что не всегда слушал тебя, знаю, что не согласился бежать с тобой, хотя хотел этого из-за страха, но сейчас я прошу тебя, доверься мне, пожалуйста..., – Фэлл громко всхлипнул, прижимая худую фигуру еще ближе к себе с таким отчаянием, словно он мог в любую минуту испариться навсегда, – Позволь разделить с тобой твою боль, какой бы она не была, Энтони, позволь помочь тебе, позволь попросить прощения вместо Нее, позволь исправить то, что не смогла Она... пожалуйста, только не позволяй им уничтожать тебя, не позволяй мыслям..., – новый поток слез украл окончания предложения, пока Фэлл лишь судорожно пытался вдохнуть (от чего-то ставший таким нужным кислород) и сдержать в себе гнев и боль за чужое прошлое. Кроули тут же поднял лицо, удивленно смотря на его слезы и открывая голубому взору собственные покрасневшие глаза, в одном из которых лопнул капилляр. Он мгновенно выпутался из одеяла и присел так близко, как только мог, обхватывая ледяными ладонями мягкое лицо и шепча сбивчиво и искренне, словно старясь отменить все сказанное ангелом. – Ш-шш, ангел, не говори этого, не смей даже думать так, ты слышишь?! – он невесомо потряс заплаканное лицо и придвинулся ближе, смотря прямо в голубые глаза, – Не смей извиниться, не смей говорить такого о себе, никогда, ангел, ты слышишь?! Ты – все что у меня есть, самое дорогое, самое важное, ты не виноват, ангел, никогда..., – он жадно коснулся нежных губ, буквально вплавляясь в мягкое тело и вновь ощущая держащие его сильные руки. – Энтони..., – Фэлл чуть улыбнулся сквозь отчаянные слезы, застилающие зрение обоим, и уткнулся носом в сильную грудь, целуя загнанно бьющееся сердце прямо через рубашку, вызывая лишь новый всхлип и тут же обнимая худое лицо теплыми ладонями, – Расскажи мне, дорогой, пожалуйста, – теплые губы коснулись соленой слезы на остром подбородке, – Прошу тебя, расскажи мне все то, что терзает тебя, все то, что я чувствую вокруг твоей ауры в такие дни, как этот..., – он коснулся ладонью сильной груди, не мигая вглядываясь в золото любимых глаз, – Пожалуйста, Энтони, – ангел прикусил губу, глядя как взгляд демона вновь тускнеет в какой-то отчаянной покорности. – Тебе это не нужно, Азирафаэль, – улыбка вышла горькой, однако руки так и не отпустили округлых плеч, – Поверь мне. – Энтони, посмотри на меня, – Фэлл дождался, пока бег покрасневших глаз остановится на его лице, и осторожно провел пальцами от виска к уху, шепча на грани слышимости из-за собственных слез, – Я хочу это знать, слышишь? Хочу знать твою боль в лицо, чтобы помогать тебе бороться с ней, понимаешь? – Нет, не понимаю, Азирафаэль!, – рыжие брови образовали морщинку искреннего удивления, смешанного с болью, – Не понимаю и не могу понять даже сейчас!, – худая фигура вздрогнула, пытаясь заставить себя быть ближе и не сбежать одновременно, замирая в болезненной гримасе непонимания. – Но почему? Энтони, почему ты не хочешь доверить ее мне? Я обещаю, я смогу помо... – Потому что я – Падший, Азирафаэль. Потому что эта боль – заслуженная. Потому что иного я не достоин, тем более помощи ангела. Тем более твоей помощи и прощения в том, в чем ты не виноват Азирафаэль, понимаешь? Эти чертовы крылья не просто болят, они – уродливое напоминание о том, кто я есть, словно одного Падения Ей было недостаточно..., – голос невольно стал выше, отчаяннее, – Словно Ей нравится напоминать об этом снова и снова! Сжигать их каждый раз, чтобы ты падал и падал, чтобы не был способен даже вздохнуть и вспомнить какого это – быть любимым Ею все эти тысячи лет на дне Адских глубин!, – нижняя губа дрогнула, когда Кроули понял, как стремительно начал говорить все то, что терзало его столько веков, неосознанно доверяя сидящему перед ним существу даже больше самого себя и игнорируя все те слова, что были приняты Внизу за непреложную истину их сущностей, – Лучше бы они сгорели совсем, – золотистые глаза закрылись, сдерживая слезы, – Лучше бы их отрезали прямо там, в луже этой ненавистной серы самым маленьким ножом, но не напоминали каждый раз, не напоминали, кто я такой рядом с тобой... Азирафаэль прикусил губу, глядя в глаза напротив и вновь роняя слезы на свои руки. Энтони смотрел мимо него, сквозь него, уже не в силах сдерживать эмоции и машинально вцепившись ногтями в его руки, боясь провалиться в воспоминания еще глубже. Держась за Фэлла, как за последнюю константу рушащегося мира. И даже несмотря на слезы Азирафаэль заметил на окраинах золотой радужки тень маленькой фигуры из прошлого, все еще падающую в темноту отчаяния. Падающую навстречу страху и боли, навстречу тем, кто будет ненавидеть его и презирать за то, кто он есть. Падающую, словно та самая звезда, которые Кроули когда-то создал для целого мира... Азирафаэль вновь с горечью подумал о том, насколько это несправедливо – Энтони создал великолепие космоса, каждую галактику, каждую звезду и созвездие, создал для всех живших и живущих, создал, чтобы люди, глядя в небо, не чувствовали себя одинокими в огромной холодной Вселенной, но... Но сам он был обречён никогда не увидеть их из глубины Падения, а будучи на Земле – смотреть с такой горечью, что в голубых глазах каждый раз наворачивались слезы. И Фэлл понял, кто заслуживает все эти звезды. Понял, кому они обязаны своим светом и заключенной в них надеждой, неугасающей спустя тысячи лет. Чью жизнь они на самом деле предназначены освещать. Жизнь лишь одного существа, прямо сейчас дрожащего в руках Фэлла от вновь охватившего его страха и отчаяния. – Ты можешь показать мне крылья, милый?, – Азирафаэль коснулся обоих впалых щек, все же привлекая к себе крупицу внимания и невесомо целуя едва дышащего демона, отдавая ему все свои силы и веру, которые только мог. – Зачем?, – змеиный взгляд все же вырвался из глубин прошлого, смотря на Фэлла с чувством вины и иррациональной надежды одновременно. Азирафаэль вновь припал к его губам, на этот раз медленнее, пытаясь унять, выпить все то чувство страха и недоверия к проявлению любви, что все еще жило отголоском прошлого в душе Энтони, хоть и в меньшей степени с тех пор, как Фэлл засыпал и просыпался рядом с ним, что бы ни происходило. Ангел осторожно коснулся губами обеих щек, затем носа и лба, на мгновение давая им обоим замереть в настоящем и стереть весь остальной мир, кроме общего дыхания и тихого шума дождя за окном, напоминающего их первую встречу. Азирафаэль правильно понял вопрос Энтони, точно зная, как он относится к своим крыльям – вернее к тому, напоминаем о чем служит их цвет. Ангел видел, как Кроули украдкой чистит перья в неудобной маленькой ванной, лишь бы Фэлл не заметил его оперение лишний раз, видел после оргазма, когда земное тело Энтони все же расслаблялось и невольно выпускало иссиня-черные крылья в материальное пространство, как демон судорожно прятал их каждый раз, сколько бы Азирафаэль ни просил их оставить. Даже зная, что букинист – существо бессмертное, как и он сам, и способен видеть крылья в ауре без материального проявления, если захочет этого. – Пожалуйста, Энтони, – все, что букинист смог прошептать, мягко перехватывая побелевшие от напряжения руки и согревая ледяные ладони дыханием, – Прошу тебя, милый... Кроули целую минуту смотрел на ангела каким-то опустошенным взглядом, подобным которому порой смотрят смертные, ожидающие чужого разочарования в себе, и, нервно выдохнув и прошептав тихое "прости", Кроули молча развернулся спиной к Фэллу и проявил крылья, опустив голову и замерев, словно это был последений миг, когда Азирафаэль будет рядом. Последние мгновения, когда ему не противно находиться рядом с Павшим. Кроули знал, что его земная оболочка привлекательна, знал, что Азирафаэлю нравилось на него смотреть, обнимать, неспешно перебирать волосы во сне, целовать и ласкать его самым нежным образом, как способен был только его ангел, но одно дело – его человеческая форма, и совсем другое – та часть наказания, которую он сейчас ничем не скрывал. Часть его сущности, что не достойна быть любима и прощена, тем более ангелом. Энтони не понял, как вздрогнул от мягкого прикосновения к тому самому месту между лопаток, от которого разошёлся когда-то Карающий огонь, постепенно опаляя каждый сустав и перо, пока он с криком падал несколько невообразимо страшных минут, падал, чтобы... – Это всего лишь я, дорогой, вот так, – Азирафаэль чуть переместился на кровати, кладя край черного крыла на свои скрещённые ноги и продолжая поглаживать перья и горячую кожу, смотря в настороженные змеиные глаза и напряженные черты любимого лица, – Ш-шш, только я, слышишь? Кроули молча кивнул и мгновением позже попытался отвернуть голову и втянуть воздух, однако от Фэлла не укрылось, как удивленно вскинулись рыжие брови, когда теплые пальцы букиниста заскользили между перьями, а затем мягко приподняли крыло и поднесли к губам. Кроули перестал дышать, лишь посильнее стиснув одеяло и пытаясь не развоплотиться от реальности, что так упрямо казалась невозможной. Азирафаэль неспешно вновь наклонился к плечевой кости, целуя основание крыла и замирая на нем губами, а затем молча прикрывая глаза, словно прося у каждого перышка прощения. Энтони задышал чаще и лишь сильнее вцепился в одеяло, не мигая смотря на букиниста из-за плеча и не веря собственным глазам. Фэлл тем временем лишь придвинулся ближе и вновь запустил пальцы в маховые перья, невесомо перебирая их между пальцами и параллельно целуя лопатки и шею, буквально забирая боль с каждым прикосновением, порой роняя на черную мягкость слезы. Меняя Ее наказание на свою любовь. Казалось, он был буквально везде – Фэлл не пропускал ни единого перышка, невесомо поглаживая их и порой оставляя поцелуи, переходящие на спину и плечи с россыпью веснушек, а затем и на шею, под кожей которой отчаянно стучало сердце того самого ангела, что смотрел на едва созданный мир и чувствовал внутри переполняющую любовь всего своего существа. Вот только это больше не была "безусловная" любовь. Его любили не по определению, не следуя нормам и правилам – его хотели любить, его выбирали и собирали по кусочкам, принимая самые страшные грехи и прижимаясь лишь ближе, разделяя теперь уже ставшую общей боль. И это был ангел – его ангел, Азирафаэль, любивший демона всем своим сердцем, любивший больше, чем предначертано любить ангелам. Разделяющий с ним его боль и радость и прямо сейчас наконец встречаясь взглядом с покрасневшими змеиными глазами, скрещивая теплые руки на плоском животе. – Твои крылья восхитительны, мой дорогой, – Кроули тут же развернулся в его руках и вновь поцеловал букиниста, проглатывая собственные слезы от того, что сейчас происходит, – Ш-шш, послушай меня, прошу тебя, Энтони, – нежная рука вновь опустилась на маховые перья за спиной демона, нежно поглаживая и успокаивая трепыхающееся в грудной клетке сердце, – Я люблю эти крылья, Энтони, понимаешь? Мне не важно, какого они цвета, не важно, что кто-то говорил тебе обратное – это ты и твои крылья. Это крылья самого дорогого мне существа, крылья, которые я хочу видеть каждый день, а не в те редкие моменты, когда это происходит случайно, слышишь? Ты слышишь меня, милый? – Ангел, но они черные, – янтарные глаза все же распахнулись, вглядываясь с болезненным неверием и давней скорбью отобранной надежды в любимое лицо и ища (безуспешно) в нем хоть каплю лжи. – И я люблю их такими, Энтони, – Азирафаэль всхлипнул и вновь положил ладони на острые лопатки, – Любил бы, если бы они были голубыми или серыми, или любыми другими... – Азирафаэль, ты ведь знаешь, что я имею ввиду, – Кроули невольно зажмурился от удовольствия, когда букинист вновь успокаивающе провел между лопаток, зарываясь пальцами в маховые перья, – Они не белые. Они сгоревшие. Они не достойны света, понимаешь? А ты – свет, мой ангел. Фэлл зажмурил глаза, прижимаясь еще ближе и пытаясь проникнуть в чужую ауру и забрать хотя бы мгновение такой безосновательной боли, вытащить ее, вытравить и никогда не позволять там появляться... Вот, в чем было наказание всех падших ангелов. Не в боли Падения. Не в боли осуждения. Но в боли отрицания. Все ангелы были созданиями любви, и сам Азирафаэль никогда не знал себя без нее. Не знал, что такое лишиться своей сути – лишиться веры в безусловную любовь, которой достоин каждый ангел созданный Богом. Букинист уже видел нечто подобное, однако не в Аду (хотя, если бы он бывал там чаще, вероятно, он увидел бы это в той же мере, сколь видел бессмысленность и формальность проявления любви и заботы Наверху), а в семье одного из друзей Адама. То был мальчик, присоединившийся к Ним через несколько месяцев после не случившегося Армагеддона. Фэлл в тот день как раз навещал юного антихриста, чтобы тайком убедиться, что он и его семья действительно в порядке, когда заметил этого мальчонку, украдкой идущего к дому Адама. Азирафаэль бы, вероятно, не обратил на него особого внимания, если бы не заметил свежий синяк на щеке у юноши, который, как оказалось после расспросов "участливого джентельмена с бабочкой в клетку", оставил его отец. Фэлл тогда применил пару чудес, чтобы изменить мнение его отца о методах наказания сына, однако не смог изменить щелчком пальца одного – самого мальчика, что считал себя достойным лишь такого отношения. Азирафаэль сделал все, чтобы изменить его будущее, однако точно знал, что ему самому (как и многим смертным) придется пройти нелегкий путь, прежде чем он поймет ложность навязанных чужим обращением мыслей. И прямо сейчас перед ним сидел некогда такой же ребенок, думающий, что недостоин любви из-за своей ошибки тысячи лет назад. – Дорогой, можешь посмотреть на мои руки?, – Азирафаэль вновь переместил обе ладони на край черного крыла, словно обнимающего дрожащие худые плечи. Кроули молча сделал так, как его просили, неосознанно напрягая крылья сильнее, пытаясь срастись с ними воедино и спрятать ото всех. Все это казалось неправильным, ангел не должен был касаться его ошибок, не должен.. – Энтони, ты со мной? Дорогой? – Мгм, – Азирафаэль мягко погладил его по плечу, и Кроули кивнул ему более осмысленно. – Вот так, милый. Скажи мне, чем ты занимался Небесах до всего... случившегося? – Ты и сам прекрасно знаешь, – янтарный взгляд все же остановился на светлом лице, смотря снизу вверх, словно тот мальчонка в пригороде Тэдфилда. – Тогда скажи это, пожалуйста. – Создавал звезды, – Энтони опустил голову, однако мгновение спустя вновь вздрогнул и развернулся к собственным перьям, словно впервые их увидел. Ангел молча накрыл его губы, параллельно проводя рукой над черными крыльями и стараясь за пару мгновений поцелуя вспомнить все то, что когда-то часами изучал на едва осознанном небосклоне. Фэлл мягко отстранился, напоследок заглядывая в любимые глаза и шепча прежде, чем дать Кроули взглянуть на то, что он сделал. – И они остались с тобой, Энтони. Остались с тобой навсегда. По худой щеке вновь потекла слеза, когда взгляд демона коснулся собственных крыльев. Кроули невольно ахнул и замер, в изумлении смотря на свои перья, словно впервые, и переставая на мгновение ощущать весь остальной мир, кроме секунды настоящего. Маленькие серебристые огонечки, призванные небольшим ангельским чудом, неспешно зажигались на черном полотне, словно Энтони смотрел не на собственные уродливые крылья, а в то самое небо, что он когда-то создал. Смотрел с восхищением. Сперва две или три крохотные точки на кончиках второстепенных перьев, затем десять, двадцать – и вот уже несколько сотен мерцающих огоньков россыпью покатились по сильным мышцам и перьям, заполняя всю его сущность таким знакомым ощущением, что должно было быть погребено, но уцелело, как и душа Энтони, не сгоревшая в отчаянии наказания. – Ангел, это… это же, это?, – зрачки в янтарных глазах расширились, тут же находя голубые глаза, – Это? Это же... – Да, – Азирафаэль помог ему расправить оба крыла и уложить по обе стороны от них на кровати, – Это твои звезды, Энтони. Кроули тут же посмотрел на них вновь, не в силах что-либо произнести, но ощущая всей своей сущностью тепло от каждой звезды на собственных крыльях, отзывающихся далекими голосами настоящих небесных светил. Вот пояс Ориона, который он создал в один из теплых дней, когда его восхитила старая легенда, вот Кассиопея, замершая сиянием на предплечье, а чуть ниже – Альфа Центавра – три любимые звезды, созданные Энтони в тот день, когда он мельком увидел какого-то ангела, имени и внешности которого так и не узнал, но точно помнил, что тот любил слово "непостижимо". Три звезды расположились вдоль перьев на лучевой кости, еще шесть вдоль самого края, восемь украсили одно из перьев каскадом созвездия Дракона, еще две спрятались за ними и так до бесконечности – казалось, их уже миллионы и все они его. Неисчислимые и при этом точно кратные его работе на Небесах, когда Энтони впервые зажигал их своими руками, силами и мечтами. Кроули поднял глаза со стоящими в них слезами на своего ангела, не смея пошевелиться. Холодные пальцы обхватили мягкие руки и прижали к груди, не в силах выдавить из себя ни звука и при этом борясь с желанием просто вырвать особенное сердце и поселить его рядом с самым любимым и дорогим кусочком материи во Вселенной, где оно жило едва ли не с сотворения мира. Его ангел знал их все. Знал все звезды, что сотворил Кроули. И Энтони видел это в голубых глазах с отблесками мерцающих огоньков – в глазах того ангела, которого он знал и забыл до Падения. Видел тот восторг и стремление запомнить каждую новую звезду, видел то ликование белокурого ангела и других собратьев, когда весь проект был окончен, а он сам с замиранием сердца окликал каждую звезду и видел благодарное мерцание в ответ на бесконечном небосклоне. – Ты сотворил не просто звезды, Энтони, – голос был тихий, едва перекрывающий шум дождя, – Ты сотворил надежду. Ты сотворил тысячи невероятных чудес, дарящих каждому живущему веру в то, что он не одинок, веру в то, что сколь нескончаемой не казалась бы тьма вокруг – всегда, в любой точке Вселенной, взглянув вверх, найдется хоть одна маленькая звезда, что с упорством и чистой любовью, которой ты одарил ее, не сдается и дарит надежду одиноким душам. Ты – и есть надежда, мой милый. Моя надежда на то, что как бы страшно и трудно ни было – найдется кто-то, кто сможет выстоять и остаться сияющей звездой в глухом отчаянии вечности. И ты надежда каждого одинокого, нелюбимого или покинутого смертного, что ищет свой путь и простирает глаза к звездам, находя в них силу и мужество, причины которых даже не может обьяснить, сколько бы не пытался..., – Фэлл невесомо заправил рыжую прядь демону за ухо и вновь коснулся его щеки, стирая очередные мерцающие в отблесках звезд слезы, – Потому что в них заложена часть тебя, часть твоей веры и любви. Ты и есть звезда, Энтони – каждая звезда мироздания и та сила, что вложила в них неизмеримую надежду и поселила во мрак, дабы напомнить темноте о том, что мы никогда не покоримся ее отчаянию до конца. И сквозь сотни столетий и тысячи километров холодного космоса я нашел тебя, моя звезда. Я нашел тебя, Энтони. Кроули, не в силах больше сдерживаться, громко всхлипнул и притянул плачущего ангела к себе, не переставая шептать слова благодарности. Она наполнила все его существо с упорством непоколебимой искренней стихии, словно ангел перед ним забрал его прошлое и Пал вместе с ним – но не оставил, как все прочие, едва дышащего демона лежать на дне отчаяния, видя вокруг обрушившиеся надежды и нескончаемую темноту. Энтони чувствовал, как каждая маленькая звездочка, словно невидимой нитью, тянется обратно к своему небесному оригиналу, связывая тот зов, что каждую ночь пытался достигнуть его ушей сквозь боль Падения с ним лишь сейчас, будто каждая из них наконец нашла его и действительно замерла на крыльях, вновь приветствуя своего создателя. И чувствуя любимые руки на своей спине и затылке, чувствуя Азирафаэля в своих руках и шепча бесконечную благодарность вместе со словами облегчения, Энтони точно знал, что они ждали его. Его звезды продолжали ждать его даже после Падения, светили ради него и для него каждую ночь, ожидая, когда Кроули наконец вновь обратит на них свой взор и вздохнет с облегчением. Вселенная кажется нам пустой и черной, но тем не менее она полна сияющих звезд. Они могут "падать", как и свой создатель, терять часть света и ослабевать под гнетом холодного космоса, но всегда будет тот, кто отыщет их взглядом во тьме и поможет вновь засиять. Тот, кто напомнит всему миру и им самим простую истину: Тьма может поглощать все на своем пути, сжигать и отбирать мечты, но пока есть надежда, пока ей наполнена каждая звезда над нашей головой – отчаянию не выиграть этот бой. Азирафаэль прижал к себе рыжую макушку и поцеловал Энтони в висок, ощущая, как демон обнял их обоих собственными крыльями, все еще сияющими мириадами звезд. И ангел знал, действительно знал, что нашел свою звезду и сделает все, чтобы сберечь ее свет. Чувствовал это в сильных объятиях, касаниях любимых губ и слезах, наконец-то освобождающих несправедливо проклятую душу. Фэлл всегда знал, что это была ошибка Бога – знал это еще тогда, когда видел, как рыжеволосого мечтателя сбрасывают с Небес, а он ведь даже не успел узнать его имени... Пути Господни неисповедимы, так всю жизнь твердило ему начальство. Азирафаэль знал всей своей сутью, что ему не дано их понять, но это было и неважно – ни сейчас, ни впредь. Он доверял только одному существу из когда-либо созданных, любил только его и его крылья, какими бы они ни были, и давно отдал свое сердце и душу Энтони. Каким бы ни было их будущее, какими бы ни были его собственные крылья и начальство – Азирафаэль знал, что любит этого несносного демона, знал, что Энтони любит его в ответ так, как не способна любить даже Она – любит несмотря ни на что, любит так, как Небо любит Звезды, как Солнце любит Луну и как все смертные вместе взятые любили самых близких – безгранично, всеобъемлюще и искренне. Любит, точно зная, что существо перед тобой – часть самого тебя – часть Тьмы в Свете и часть Света во Тьме. Любит и любим. – Я люблю тебя, ангел, – Кроули вновь коснулся мягких губ, устраиваясь рядом с Азирафаэлем и вновь укрывая их двоих своими крыльями, на которые теперь смотрел с искренним восхищением, словно Фэлл пропитал каждую клетку его тела своей безграничной любовью и преданностью, – Любил всегда и всегда буду, Азирафаэль... – Как и я, мой дорогой, – букинист улыбнулся, когда Энтони прижался теснее, обнимая мягкое тело двумя руками, – Всегда, слышишь меня? Каждую часть тебя и твоей истории, Энтони. Ты – моя надежда. Ты тот, кто подарил мне ее и продолжаешь дарить каждый день. И я обещаю тебе, – Фэлл на мгновение стал серьезным, смотря в любимые глаза, сосредоточенные только на нем, – Я никогда не позволю тебе вновь погаснуть. Веришь мне, милый? Кроули молча стер слезу с его щеки и придвинулся ближе, накрывая любимые губы тихим шепотом, прежде чем коснуться. – Верю, – он щелкнул пальцами, убирая в помещении весь свет, кроме огней на собственных крыльях, – Верю тому, кто сохранил мои звезды и..., – демон на мгновение замолчал, но все же решился продолжить, навсегда отсекая от себя тьму, – Я действительно верю тебе, ангел. Азирафаэль обнял Энтони крепче, прижимая к себе и продолжая шептать что-то совсем тихо, вызывая ответный шепот и долгожданные улыбки в темноте, что была больше не способна терзать душу демона, пока рядом был его ангел. Быть может, они вспоминали былые дни, пройденные с человечеством бок о бок – сражения и пиры, драматургов и королей, ранения и победы, дни и эпохи, а, быть может, Фэлл шептал имя каждой звезды, пока Энтони рассказывал о ее сотворении, постепенно погружаясь в сон. Этого не дано узнать уже никому, кроме звезд, что слушали каждое их слово, и Той, кто всегда знала все об этом мире и его обитателях. В конце концов Она и создала его ради этого. И если Она задумала несправедливое падение, в чем нет никаких сомнений, то не Она ли задумала ту доброту и надежду, которая осталась жить в звездах? Ту самую доброту и надежду, которая не сгорела, и которую все же смог зажечь вновь тот самый белокурый ангел, что уговаривал Ее когда-то пощадить рыжеволосого собрата-мечтателя, даже не зная его имени?

✧