рука помощи

      Антон знает Арсения все четыре года учебы — с первого курса, когда пары ещё кажутся крутыми и интересными, а слово сессия вызывает сердечный приступ.       С того самого первого курса, когда жизнь в общаге кажется завораживающей, а преподавателей все ещё называешь учителями, а перерывы — переменами.       Сейчас они оба на четвёртом — впереди диплом, выпуск, возможно магистратура, но Антон ещё не уверен. Арсений уверен. Арсений вообще во всем уверен по жизни — у него есть план, и он ему следует.       Арсений умный, организованный, ответственный и суперкрутой друг. И он почему-то дружит с Антоном — с тем самым, что не готовится к семинарам, не убирает за собой посуду и не знает, чего хочет по жизни.       Короче, они очень разные, если честно. Но в комнате на двоих уживаются и общаются хорошо. Антон даже мог бы назвать их друзьями.       И в последний месяц с Арсением что-то не так. Не что-то кардинально поменялось, но с каждым разом Антон замечает нечто совершенно несвойственное Арсению.       Не подготовился к семинару, гулял до ночи, пришёл пьяным — все это не про него, которого четыре года знает Антон. Но именно это и происходит.       Он становится тише, он становится покладистее, он перестаёт громко говорить.       «Что-то не так» — звучит набатом в голове, не переставая, не давая ни секунды покоя.       Антон всматривается в чуть усталое лицо Арсения, что сидит за столом и делает что-то к семинару, и не может понять — да что же не так?       Все те же голубые глаза, все тот же чуть приплюснутый нос и густые брови. И ещё щеки, на которых больше не появляются ямочки от улыбки.       Максимум от натянутой и такой фальшивой, что лучше и не видеть вовсе.       И он весь месяц ломает голову — молча, ничего не спрашивая, но эта перемена в соседе по комнате выворачивает мозги наизнанку.       Арсений выглядит несчастным — не усталым и грустным, а несчастным, а у Антона нет никакой смелости у него что-либо спросить.       Поэтому он смотрит со стороны и сходит с ума. Пока в одну ночь не просыпается от шума в комнате и не застаёт Арсения, держащегося за красную щеку с таким израненным видом, что даже в темноте это почти невыносимое зрелище.       Арсений не понимает, что разбудил его — в свете уличного фонаря из окна видно, как тот еле сдерживает слезы, снимая с себя пальто. Прикусывает губу зубами, дышать пытается глубоко, а слёзы в голубых глазах сверкают, как алмазы. Антон застывает, не зная, что и делать — встать и спросить, что вообще случилось, или сделать вид, что никогда этого не видел?       Арсений не простит это самому себе — слабость на людях. Арсений вообще к себе строг настолько, что иногда подзатыльник дать хочется. Он гоняет себя до смерти, забывает поесть и совершенно не рассчитывает силы, умирая к выходным.       И встать — сейчас это значит дать знать Арсению, что он видел — и сгорбленную от бессилия спину, и жалобный взгляд, и слёзы. А Арсений начнёт отнекиваться и закроется, как делает каждый раз, когда Антон замечает что-то, что не положено.       За четыре года общей жизни такое случалось — как-то раз отец Арсения позвонил ему по видеосвязи и стал отчитывать без банального «привет», отчего Арсений не успел подключить наушники, и поток ругательств услышал и Антон.       Он никогда не поднимал эту тему позже — но от Антона будто закрылся. И чтобы перепрыгнуть через эту выстроенную стену, понадобился целый семестр.       И Антон почти пришёл к решению лежать дальше — так безопасней, но потом Арсений осел на пол. Прямо так, в брюках и рубашке, обхватывая свои колени руками и падая в них лицом. Он плакал бесшумно, но его тонкие плечи отбрасывали тень на стену и мелко тряслись.       Антон не смог бы больше притворяться, что спит — да, это то, чего он видеть не должен был, но кто он такой, чтобы игнорировать вот такое?       — Арс? — хрипит он, привставая со скрипучей кровати.       Арсений дёргается так, будто его током ударили — поднимает широко распахнутые и красные глаза, с испугом и страхом встречаясь взглядом с Антоном. От чего-то неясного ещё, но большого и тяжелого в голубых глазах Антон теряет все слова — они застывают в глотке, встают поперёк, мешая дышать.       Арсений не отвечает, но сжимается сильнее и будто поверить не может — моргает часто-часто, сжимает рукой коленку.       Антон осторожно усаживается напротив, стараясь не замечать холодного пола общажной комнаты в ноябре. Он за Арсения переживает и не может отделаться от ощущения, что перед ним кто-то другой.       — Арсений, — мягко говорит он насколько можно тихо, чуть наклоняя голову. — Все хорошо, это я, Антон.       Он не знает, почему говорит это — Арсений и так знает, кто он. Но почти животный испуг в глазах напротив заставляет стать самым осторожным человеком на свете.       — Ты можешь рассказать, что случилось?       Ему кажется, будто он на минном поле — шаг не туда, и все здание подлетит в воздух. Сам воздух в комнате словно ионизируется, заряжается чем-то, будто вот-вот и молния прямо между ними бахнет.       Арсений мотает головой медленно, поджимает губы. Антону хочется услышать его уверенный и бодрый голос, но, наверняка, сейчас лучше молчание.       — Тебе нужна медицинская помощь? — спрашивает он вновь, дожидаясь ещё одного отрицательного мотания головой.       Вдыхает немного, прикрывая глаза на секунду. Под веками вспыхивают чужие слёзы в глазах.       Антон проводит рукой по лицу, стараясь согнать сон — на улице часа три ночи, завтра ко второй.       Он подсаживается чуть ближе, коленями упираясь в чужие. Арсений дышит часто-часто, прижимается спиной к стене сильнее, будто старается влиться в неё и исчезнуть.       Антон всматривается в чужое лицо, пытается понять, что же на щеке за ладонью, что так боязливо прикрывает ее. Ему страшно видеть Арсения таким, хочется просто узнать, что не так, и исправить все, чтобы в голубых глазах вновь появились уверенность и бесконечный огонь энергии.       Там сейчас только испуг и боль — тёмная, липкая, обволакивающая всю комнату, забивающаяся в темные углы и не дающая дышать полной грудью.       — Можно? — спрашивает Антон тихо, осторожно и медленно поднимая свою руку к щеке, скрытой за ладонью.       Арсений не подаёт никаких знаков, лишь дышит загнанно, словно вот-вот умрет прямо здесь. Антон понимает, что тот в шоке и не ответит ему осознанно, но он не сможет помочь, не узнав.       Антон аккуратно обхватывает тонкое запястье, тянет на себя, и оно поддаётся — пытается остаться на месте, но Арсений выглядит бессильным. И чувствуется тоже.       Пальцы у того дрожат — не мелко, а крупно и заметно. У Антона сжимается сердце, и воздух застревает в глотке.       В темноте видно не сильно хорошо, но уличный фонарь — его лучший друг сегодня ночью — помогает увидеть хоть что-то.       Там след — наверняка красный, хотя в темноте и не различить. Большой такой, приличный, оставленный явно чьей-то рукой. Отпечатка ладони там нет, но это очевидно — он сам такие получал и не раз.       Но этот ярче и не исчезает. Остаётся перманентным, кажется, пятном на молочной коже, прямо на созвездии трёх родинок.       Он не знает, что сказать. Он не знает, что думать. И не знает, что делать. Начать расспрашивать? Тот в жизни ничего ему не скажет, особенно сейчас.       А если завтра Арсений будет делать вид, что ничего не произошло? Будет отмахиваться и никогда уже ничего не расскажет.       Но лучшее ли сейчас время что-то допытывать? Антон не знает, панически бегает взглядом по чужому такому тонкому, бумажному в какой-то степени лицу. Прикоснись — и помнётся, как тонкие коричневатые страницы дешёвых книг.       — Арсений, — вновь мягко говорит Антон, пытаясь хоть немного заземлить Арсения, потерянного где-то в травматических событиях сегодняшнего вечера. Он тянет руку, вставая на ноги. — Давай, помогу подняться, и ляжем спать, да?       Тоном таким же он говорит с детьми и собачками, но сейчас говорить с Арсением иначе не выходит — что-то так сильно сжимается внутри, ноет глухой болью за близкого человека.       Арсений моргает медленно, сглатывает гулко, но за руку хватается, поднимаясь с пола. Его рука холодная-холодная, и Антон не отпускает ее, даже когда Арсений уже сидит на краю кровати.       Он сам на корточках перед ним — берет вторую руку и сжимает уже обе чужие между своими ладонями, согревая и пытаясь высмотреть в голубых глазах напротив хоть что-то, хоть один ответ или подсказку. Но там темнота — холодная, ледяная и смертельная.       Руки его не перестают дрожать — и он сам начинает дрожать вместе с ними. Первая волна шока прошла, но накрывает вторая. Антон старается не выглядеть испуганным, но выходит хуево наверняка.       Чуть отогрев чужие ладони, он смотрит на мятую рубашку.       — Хочешь переодеться или так ляжешь? — спрашивает он тихо, но в ночи каждое слово звучит громко.       Арсений смотрит на него без понимания — просто вперивается взглядом. Никак не реагирует на вопрос. Антон разрешает решить это себе.       — Я возьму из комода вещи, а ты сними рубашку и брюки, слышишь? Я не буду смотреть.       И, не дожидаясь ответа (которого и не следует), он разворачивается спиной и идёт к комоду. Открывает ящик с вещами Арсения, слыша позади себя шуршание ткани и ликуя мысленно. Хватает первую попавшуюся домашнюю одежду — сейчас не до моды или любой другой глупости, даже если это парадная футболка и плавательные шорты.       Антон закрывает шкафчик и покорно ждёт спиной — он обещал не смотреть. А он сдерживает обещания всегда, старается, по крайней мере.       Сжимает в руках ткань и пытается чуть успокоить орущие в голове мысли. Одна догадка страшнее другой в несколько раз, и он отмахивается от одной из самых страшных сразу же, жмурясь сильнее. Мозг подкидывает ужасающие картинки в голове, от которых хочется и самому спрятаться.       Если случилось что-то настолько ужасное, то он понятия не имеет, что с этим делать.       — Шаст.       Голос Арсения звучит сорванно, тихо, устало. От одного слова все внутренние органы пытаются сжаться друг к другу, а селезёнка прыгает к горлу.       Антон поворачивается вновь, но с закрытыми глазами, с гулко стучащим в груди сердцем протягивает вещи куда-то, где предположительно сидит Арсений, и их забирают из рук.       Вновь шебуршит одежда, скрипит кровать, а потом все ещё холодные пальцы мягко касаются его бока.       Перед распахнутыми глазами предстаёт Арсений в домашней одежде. Становится легче буквально на атом.       Он забирает лежащие рядом снятые вещи, кладёт их на комод (потому что сейчас вообще на них похуй) и вновь присаживается на корточки рядом.       Где-то за дверью кто-то шумно проходит по коридору мимо их комнаты. Арсений вмиг напрягается ещё сильнее (хотя казалось, что некуда), испуганно сжимает руки в кулаки. Антон старается не взвыть.       — Нужно поспать, хорошо? — шепчет он тихо, аккуратно разжимая кулак чужой руки и вновь пытаясь отогреть холодные пальцы.       Арсений сглатывает, поджимает губы.       — Я выключу будильник, и завтра все будет лучше, слышишь? Но сейчас нужно поспать, и даже не подумай вставать на учебу, — говорит он чуть грубее, и Арсений реагирует на это страхом в глазах.       Антону хочется ударить себя. Он пытается побороть нервозность и продолжает.       — Мы сейчас ляжем спать, но ты в любой момент ночи меня разбуди — неважно. Даже если решишься в пять утра мне рассказать — буди.       Ноги начинают затекать, голова болит от резкого пробуждения, но это все не имеет смысла, потому что Арсений кивает ему.       Антон кивает в ответ. Ещё пару секунд смотрит в еле различимые в темноте глаза.       — Арс, — шепчет, сжимая руку осторожно. — Я рядом, слышишь? И мы все решим вместе, ладно? Постарайся поспать.       Чужая холодная рука сжимается в ответ. Голубые глаза вновь блестят слезами.

***

      Утром Арсения нет в комнате — рубашка и брюки так и лежат бесформенной кучей на комоде, но кровать заправлена, а сумки, с которой тот ходит на учебу, нет.       Антон смотрит на время — одиннадцать дня — и старается подавить в себе злость и немного страха.       Он все ещё не знает, что случилось, но случилось что-то плохое. Арсений бы никогда не позволил себе перед ним так выглядеть и вести.       Антон вскакивает с кровати и тянется к телефону на столе. Оповещений от Арсения, как и ожидалось, ноль.       Он одевается, сверяется с расписанием (пропустил всего две лекции, на семинар и последнюю лекцию ещё успеет) и топает к универу — благо тут идти около десяти минут.       Арсений, конечно же, встречается ему на последней лекции — сидит в самом верху, забившись в угол аудитории, и, опустив голову, читает что-то. Антон поднимается по бесконечным ступенькам, кажется, за секунду.       — Арсений, — выдыхает он устало, присаживаясь рядом.       Арсений выглядит лишь немного лучше, но в глазах все ещё что-то тяжёлое и пугающее, а в движениях испуг напополам с нервной осторожностью.       На щеке ничего нет — либо прошло, либо замазал. Антон не знает, что сказать. Хочется наорать из-за того, что не послушал совета и пошёл на учебу. Но он проглатывает возмущения и выдыхает, боясь перейти на повышенный тон.       — Антон, — в ответ кивает Арсений и говорит спокойно, будто ничего и не случилось.       Но Антон знает его четыре года — нервные нотки он слышит сразу.       — Ты как?       Арсений поджимает губы, опускает взгляд, тяжело вздыхает.       — Нормально.       Антон смотрит на него ошалевшими глазами.       — Ахуеть, нормально, Арс. Ты чего, с ума сошёл?       — А можно потише? — недовольно шепчет он, стискивая запястье Антона холодными пальцами.       Все ещё холодными.       — Прости, — тут же понижает голос он. — Арс, обещай, что поговорим в комнате.       — Не о чем говорить.       Антон давит возмущение в который раз за пару минут.       — Неужели я настолько плохой друг?       Возле них садятся ещё студенты, аудитория начинает потихоньку заполняться после большой перемены.       Арсений кажется таким уставшим и выжатым, что допытывать его немного стыдно, но не узнать — ещё хуже.       — Не в этом дело, — тихо говорит Арсений, наклоняясь в сторону Антона. — Правда, ничего такого, пустяки.       — Пиздеж, Арс, — так же тихо отвечает он, встречаясь глазами с голубыми льдинками напротив. — Что-то случилось, и я хочу помочь.       Арсений недовольно цокает, закатывает глаза, но по нервному дыханию и трясущимся пальцам Антон понимает, что это лишь маска. Хорошая, но не настолько, чтобы провести и его.       — Если мне понадобится твоя помощь — я сообщу.       — Да ты скорее на Эверест заберёшься, чем попросишь кого-то о помощи, блять.       Арсений ему не отвечает — в аудиторию заходит лектор и проверяет микрофон, разносящий постукивание даже к самому верхнему ряду.       Он открывает тетрадь, снимает с ручки колпачок и записывает дату на странице. Арсений ответственный ученик, а Антон даже тетрадь с собой взять забыл.       Начинается нудная лекция, но внимание сосредоточить не выходит — перед глазами стоит испуг в широких голубых глазах.       — Я просто переживаю за тебя, — шепчет он между слайдами, сжимая на секунду чужое плечо.       Арсений лишь стряхивает его руку одним движением.       И бегает от него неделю — уходит утром раньше, даже если они совпадают по времени, сидит в двух наушниках постоянно, прячется в библиотеке или кофейне рядом.       На попытки начать разговор отмахивается.       — Я занят, Шаст, — говорит он каждый раз, утыкаясь обратно в записи в тетради.       Это выводит из себя невероятно — Антон помочь ему пытается, а этот козел упёрся рогами и ни в какую.       К тому же он был уверен, что они все же близкие друзья, а Арсений словно окатывает его холодной водой каждый раз, когда напоминает, что это не его дело одним лишь злобным взглядом.       И вся эта злобно-защитная реакция говорит о том, что что-то серьёзное на самом деле случилось в ночь с четверга на пятницу, а не пустяк. И что это «что-то» очень важно для Арсения.       Колокола в голове звонят с таким усердием каждый раз, что невыносимо — к следующей субботе он готов лезть на стенку.       — Арсений, — говорит он, откладывая несчастную тетрадь на край стола. — Поговори со мной.       Арсений лишь взмахивает ресницами и продолжает смотреть в телефон. Антон знает, что тот его слышит — по учащенному дыханию все ясно сразу.       — Прекрати меня игнорировать, — настаивает Антон, вставая со стула.       Но тот даже взгляда не переводит. Уродец.       — Арс!       — Да отъебешься ты или нет, господи боже?!       Вот, реакция. Не сухая и ледяная, а живая. Победа, хоть и маленькая.       — Какого хуя ты меня игнорируешь? — на таком же повышенном тоне спрашивает Антон.       — Потому что ты доебываешься всю неделю! — взмахивает он руками, краснея лицом.       — Потому что переживаю, блять!       Ему на Арсения кричать не нравится — ему в целом кричать ни на кого не нравится. Но эмоции, копившиеся всю неделю, наконец выплёскиваются.       Арсений возмущённо вздыхает, откладывает телефон рядом на подушку и сжимает челюсть.       — Я тебе сто раз уже сказал, что это не твоё дело, что это пустяки, и я рассказывать тебе ничего не собираюсь.       — Ты выглядел, как ебучий призрак, а теперь говоришь, что это пустяки?!       — Из трёх аргументов ты выбрал тот, который не относится к тебе, — вздыхает он, прикрывая глаза устало.       Антону хочется пробиться уже через эти железные стены, которые Арсений возвёл за одну ночь.       За ту самую, в которой был напуган, казалось, до смерти. И рассыпался, словно мелкое стекло, прямо на глазах Антона. Сейчас он целый, но Антон видит эти трещины. И они вот-вот расползутся паутиной по всему телу.       — Если ты думаешь, что я кому-то скажу или как-то осужу тебя…       — Да я так и не думаю! — перебивает его Арсений, подтягивая колени ближе к телу и обнимая их руками. — Но решения не поменяю. Прекрати тратить и мои, и свои нервы.       Он выглядит стальным — решительно смотрит, чуть вздёрнув подбородок, но Антон цепляется взглядом за три родинки на щеке и вспоминает все.       Подходит ближе, шагает тихо, оказываясь вплотную к кровати Арсения. Тот смотрит на него с недоумением.       — Это была пощечина, — говорит он четко, а Арсений кривится так, будто ему ее только что и дали. — Кто?       Он весь напрягается — на вытянутом и бледном лице отражается испуг вперемешку со злостью.       — Не твоё дело, — выплёвывает он, но голос дрожит, выдавая его с потрохами.       Антон не хочет делать ему больно. Но ему нужно узнать. Возможно, он не прав.       Уже поздно.       — Ты плакал, Арс. И принял мою помощь. Дай мне помочь тебе и сейчас.       Тот сжимает зубы, становится ещё бледнее будто, серея на глазах. Руки сжимаются в кулаки, грудь ходуном ходит от частых вздохов, а в голубых глазах набухают слёзы.       Антон приходит к выводу, что он ненавидит смотреть на Арсовы слёзы.       — Она мне не нужна.       И это ложь — просто в интонации слышно, что это пиздеж самому себе. Не Антону даже — таким тоном никого не переубедить.       Антон садится рядом на кровать, что скрипит в ответ, ловит своим взглядом чужой и сжимает рукой трясущееся плечо. Мягко и аккуратно, пытаясь этим жестом передать свои намерения просто помочь.       — Никто не должен поднимать на тебя руку, — говорит он тихо, не разрывая зрительного контакта. — Это неправильно. И я просто хочу, чтобы этого больше не произошло. Ты мой друг, Арс. И если тебе плохо — я буду пытаться помочь, сколько бы ты ни отмахивался.       У Арсения нечитаемое выражение лица — хочется растрясти его, чтобы слова высыпались из него, как из пробитой копилки. Антон боится хоть как-то сделать ему больно, даже руку на плече не сжимает.       — Это, правда, пустяки, — говорит он, а голос срывается на фальцет.       Он плачет — первая крупная слеза медленно скатывается по лицу, удивляя, видимо, не только Антона. Арсений вздыхает судорожно, сжимает зубы и смотрит так, что внутри что-то разбивается.       Антон притягивает его к себе — обхватывает руками, гладит по спине, пока Арсений скулит куда-то ему в шею, трясущимися руками вцепляясь в домашнюю футболку.       Это неожиданно и страшно — видеть Арсения вот таким. Слышать его плач, чувствовать горячие слёзы на вороте футболки. И в голове мысль возникает, что Арсений бы никогда так не сделал. Но Антон от неё отмахивается — полный бред. Невозможно быть железным все время. Невозможно, наверное, и после того, что произошло тогда. Невозможно пережить удар от того, кто это сделал.       Антон просто прижимает его к себе, дарит тепло и жмурит глаза в попытках не заплакать и самому. Все это сложно. Все это так сложно, но неважно, потому что Арсений в его руках рассыпается на части, успокаиваясь медленно и постепенно.       Пальцы все ещё стискивают ткань футболки, голова все ещё где-то на плече лежит, но дыхание его чуть выравнивается, а вместо плача остается лишь шмыганье носом.       Антон даже не пытается отстраниться — терпеливо (ему и не сложно) ждёт, пока Арсений решит сам, пока не поймёт, что ему хватит. Он как дикий зверёк — нельзя его спугивать, пока он доверяет. Просто нельзя. Антон себе не простит.       — У меня есть парень, — выдаёт Арсений тихо, надломленно, со страхом.       — Я знаю, — шепчет Антон в ответ, медленно поглаживая спину рукой по кругу.       Арсений застывает в его объятиях.       — Знаешь?       — Да, Арс. Ещё в начале семестра случайно увидел его возле уника. Догадался как-то.       — И… ты ничего на это не скажешь?       — Например?       Арсений расцепляет руки, вытирает лицо тыльной стороной ладони и садится напротив. Их колени все ещё соприкасаются.       — Что я извращенец и пидор.       Антон всматривается ошарашенно в чуть опухшее и красное лицо напротив, поправляет кудрявую челку одним движением руки и хмурится.       — Я не гомофоб.       — Прости, — тут же извиняется Арсений, словно это необходимо, и от интонации что-то сжимается внутри. — Ты просто… я не знаю, я подумал, что…       — Нет, Арс, все нормально, не оправдывайся.       Он кивает быстро-быстро, судорожно даже, выворачивая пальцы от нервов.       — Это он?..       Слово «ударил» застревает в горле, стоит только столкнуться с голубыми глазами напротив. В них боль — яркая, ломающая кости.       — Я получил за дело, — выдаёт он совсем жалобно.       Антон давится воздухом — что, блять? В голове перемыкает что-то, все тело словно электризуется.       — Не говори так, — выходит испуганно, хоть он и попытался скрыть свой страх.       — Но это так.       И в голосе у него твёрдость — словно и не сомневается. Будто это два плюс два. Антона мутит.       — За что?       Арсений тупит взгляд, переводит его куда-то на одеяло. Все в его позе и взгляде напоминает хрупкость, покорность, тошнотворное ощущение принятия. Антону хочется проснуться, но он не спит.       Это плохо.       — Я спорил с ним насчёт выходных. Мы… не сошлись в планах.       — И он тебя ударил?!       Выходит куда громче, чем планировалось — Арсений дёргается от громкого тона, сжимается будто, а Антона ослепляет волной боли. Господи, что же происходит?       — Арсений, — выдыхает он, вцепляясь в тонкие пальцы своими, будто пытаясь понять, тот ли это Арсений перед ним, которого он знает четыре года. — Господи, Арсений, он тебя ударил, ты это понимаешь?       — Это лишь пощёчина, — выдаёт он неуверенно. — Ничего такого.       — Он тебя ударил, — все ещё неверяще повторяет Антон, всматриваясь в точки-родинки. — Господи, блять, он тебя ударил ни за что.       Аккуратно рукой поднимается к щеке, касается подушечками кожи, а по телу бегут мурашки, и волна тошноты поднимается к горлу.       Арсений прикрывает глаза, вздыхает тяжело, жмурится даже. Антон не уверен, что именно нужно сказать, чтобы помочь.       Но Антон уверен, что нужно помочь хоть как-то.

***

      Вся тема съезжает на «нет» — Арсений выглядит настолько хрупким и уставшим, что Антон боится и слово ему сказать, боится напомнить обо всем. Но из головы картинка не уходит. И это сводит с ума.       Все выходные он что-то читает на форумах и сайтах организации помощи — одна история на них хуже другой, кошмарнее и с более ужасными концами. Антон пытается прийти в себя, выкуривая целую пачку сигарет, а в голове его истории людей, переживших насилие. И он не может отделаться от мысли, что мир вокруг словно потемнел на пару тонов.       Он с ужасом читает, что чаще всего оно начинается с чего-то незаметного — небольшого запрета общаться с кем-то, есть или пить что-то, ходить куда-то. Потом перерастает в контроль — проверка исходящих, диалогов в соц. сетях, галереи.       И в памятке чёрным по белому написано, что физическое насилие — это невозвратная черта. В историях, которые он читает, пишут про пощёчины. Его словно окатывает холодной водой.       И он не может прекратить их читать — мозг визуализирует каждое слово, заставляя слёзы появляться на глазах. Он упорно вытирает их, продолжая листать.       Сайт «Нет Насилию» просит позвонить, сообщить, если есть проблемы, и Антон только чудом не жмёт, понимая, что не может решать за Арсения. И даже успевает подумать, а не раздувает ли он драму. Но стоит вспомнить истории, как эта мысль улетучивается — оно начинается так всегда.       И всегда заканчивается одинаково.       Это ебет мозги не по-детски. Но смелости заговорить с Арсением он не находит. Лишь всматривается в чужое лицо, стоит тому вернуться откуда-нибудь. Внимательно так, старательно, что Арсений каждый раз смущённо отворачивается.       Он видит этого парня спустя пару дней — в среду. Арсений неловко машет рукой в знак прощания и спешным шагом идёт к машине, что стоит чуть поодаль от ворот. Этот парень улыбается ему, приобнимает за плечо и смотрит так, что даже у Антона за несколько десятков метров от него обдаёт холодом внутренности.       Но Арсений улыбается ему в ответ, садится на переднее и укатывает невесть куда, будто не этот самый парень довёл его до состояния разбившегося хрусталя.       Антон чувствует себя обманутым — как так можно? Неужели Арсений настолько глупый, что продолжает любить этого подонка и все ему прощать? Как он может садиться с ним в одну машину, когда тот буквально ударил его?       В голове рой мыслей жужжит так, что она начинает болеть. Он топает до общаги по лужам с настроением хуже некуда, чувствуя злость и на этого парня, и на Арсения.       К чему были эти слёзы? К чему были эти страдания, если ты все равно прыгаешь к нему в машину и в объятия? Нахуя это все? Что за театральная постановка? Или это какая-то проверка для Антона?       Все эти мысли лишь превращаются в головную боль. Антон спешно дописывает все к семинарам на следующий день и ложится спать в надежде, что проснётся лишь утром и остывшим сможет посмотреть на Арсения. Потому что сейчас он чувствует к нему только иррационально сильную злость.       Но она не проходит со сном — Руслан (так зовут парня) начинает забирать Арсения каждый день. Стоит в своём светлом пальто возле ворот и ждёт, стачивая терпение Антона, как вода точит камень. Медленно, но безвозвратно.       И даже когда Арсений возвращается в комнату очевидно расстроенным и грустным, то Антон делает вид, что спит — в голове наперебой орут чувство вины и чувство злости, не затыкаясь ни на секунду. Ему хочется вынуть свой мозг и положить его в какую-нибудь холодную горную речку, потому что это невыносимо.       Или вернуться в прошлое и никогда не узнавать, что же такого случилось с Арсением тогда. И от этой мысли чувство вины орет сильнее всего. Неужели можно быть таким бесчеловечным? Но от нее не выходит отмахнуться, пока каждый раз после пар он наблюдает, как этот самый Руслан по-хозяйски обвивает плечи Арсения своей рукой.       Ноябрь выходит до ужаса выматывающим. Антон хочет кричать, не переставая.       Арсений с ним говорить и не пытается — ему стыдно, очевидно. Он каждый раз покрывается красными пятнами, стоит им встретиться взглядами.       Антон не уверен, что делать дальше. А идея о том, что он обязательно поможет, с каждым днём все больше кажется бредом полным.       Арсению будто и не нужна помощь — он отвечает на звонки с горящими глазами, а из универа убегает теперь, даже не прощаясь. Он счастлив — по крайней мере, так выглядит. И Антон перестает читать и сайт, и форумы, сосредоточиваясь на своей жизни. Орущий голос вины становится фоном, который легко игнорировать.       И так начинается декабрь — в неясном ощущении лютого дискомфорта существования в условиях повышенной готовности, в постоянных раздумьях и сомнениях.       Арсений возвращается рано утром в воскресенье — рано, очень рано. В пять утра. Вваливается в комнату так шумно, что будит Антона.       От резкого пробуждения тяжелеет голова и болят глаза, но стоит понять, что это за источник звука, как все тело напрягается.       В прошлый раз все закончилось ужасно. В этот, судя по звукам, не лучше.       Арсений шмыгает носом, садится на пол в своём коротком пуховике и что-то делает, даже не раздеваясь. Антон привстает на локтях, пытаясь в утренней темноте (декабрь как-никак) высмотреть хоть что-то, но не выходит.       В голове бьются две мысли, два пути — путь меньшего сопротивления или путь помощи. И Антон почти слышит, как что-то в его голове шумно крутится, работает и пытается анализировать.       Как хорошо, что чаще он поступает, не обдумывая — он встаёт с кровати и включает свет настольной лампы.       Тёплый свет озаряет заплаканное лицо Арсения и разбитый телефон на полу — тот пытается собрать стекло обратно, словно оно магическим образом склеится, если сложить все осколки, как пазлы, на место.       У Арсения потерянный, жалобный взгляд — в голубых глазах стоят слёзы (мысль о том, что он ненавидит их видеть, подтверждается).       Антон не спрашивает ничего — садится рядом, берет чужие руки в свои (они еще холоднее, чем в прошлый раз) и смотрит в глаза напротив.       — Я… — начинает Арсений, но теряет мысль.       У него красное, опухшее лицо, лопнувшие капилляры в глазах и страх. Такой, который забирается в каждую трещинку души, пачкая тёмной краской.       Он смотрит с просьбой во взгляде, такой громкой и четкой, что воздух застревает где-то в глотке.       Антон собирает кусочки разбитого стекла экрана себе в руку, медленно и методично. Старается не пропустить ни один, чтобы потом случайно на него не наступить. Арсений сидит рядом и плачет молча, роняя горячие слёзы на пол.       Собрав, он подбирает и телефон, кладёт все на рабочий стол — его руки чуть заметно трясутся, как и у Арсения. Он протягивает свою, помогая встать с пола. Арсений ничего не говорит.       Позволяет снять с себя пуховик, стоя тряпичной куклой посреди комнаты. Безвольной, пустой изнутри. Плачущей молча, чтобы не мешать.       Антон вешает пуховик аккуратно и на плечики, потому что Арсений всегда делает так. Возвращается к оставшемуся в точно таком же положении Арсению и понятия не имеет, что делать дальше.       На нем красивая, чуть просвечивающая белая рубашка, зауженные брюки с высокой посадкой, так идеально сидящие на талии. Из всего этого выделяется лишь красная капелька на воротнике, портящая идеальную картинку. Он притрагивается к ней, всматривается, понимая, что это не кровь. Выдыхает.       Больше похоже на вино.       Арсений наблюдает за ним внимательно, но все равно как-то отрешённо — словно ему вообще без разницы, что с ним делают.       Это пугает. Потому что такой взгляд у Арсения — это финишная.       — Поговори со мной, — хриплым ото сна голосом просит Антон, пытаясь стереть розоватую точку на ткани.       Арсений судорожно вздыхает, опускает голову вниз, будто не осталось сил даже просто стоять.       Антон на рефлексах тянет его к кровати — Арсений садится на край и, упираясь ладонями в колени, падает в них лицом. Избитый и поломанный будто, только не снаружи, а внутри.       Он даёт ему время — просто молча находится рядом, дышит в унисон, думает о том, как же жарко от того, что они сидят бок о бок. Думает о чем угодно, лишь бы мозг не подсовывал картинки предположений и варианты того, что можно сделать с этим самым Русланом. Незаконные, в большинстве своём.       — Я должен был остаться у него, — говорит Арсений тихо. — Мы были в ресторане где-то в центре, и после я должен был поехать к нему. Это традиция — я часто остаюсь у него на выходных.       Антон кивает — он заметил. Он переживал.       Арсений шумно втягивает носом воздух и продолжает.       — Мы пили там, ели, я рассказывал про учебу. И все было хорошо, все было, как обычно, Шаст.       Его голос дрожит — тихий такой, надломленный. Слушать его почти так же невыносимо, как смотреть на слёзы.       — Но потом он намекнул, зачем мы едем к нему, и я… я не готов к такому, и я сказал ему, — чуть повышает он голос. — И он разозлился.       Арсений поднимает голову, смотрит прямо в глаза, и Антон, словно зачарованный, берет чужую руку в свою. Пытается успокоить и его, и себя.       — Прямо при всех в том ресторане сказал, что я «истеричный девственник». И добавил, что слушает мои скучные рассказы только потому, что я миловидный.       — А с телефоном что? — тихо уточняет Антон, стараясь не закипать внутри себя от злости.       — Он лежал рядом, и Руслан взял его и просто приложил ударом об стол, — отвечает ему Арсений, смаргивая слёзы. — При всех. Все так смотрели, что я просто убежал.       — Ты не виноват, — на автомате выдаёт Антон, вспоминая все советы с форумов в один момент.       — Я ему отказал.       И хочется орать от того, что Арсений говорит такие вещи — неужели он не понимает, что отношения с Русланом у них нездоровые?       Но Антон не кричит — даже голос не повышает.       — Ты ему не обязан ничем. Арсений, ты не должен с ним спать, если этого хочет он. Должен хотеть и ты.       — Но мы встречаемся уже пять месяцев, — отвечает он, и Антону кажется, что он говорит со стеной. Или с жертвой стокгольмского синдрома.       Он обхватывает чужую руку двумя своими, как в ту первую ночь, и прикрывает глаза. Он знает, что нельзя говорить, что он ведет себя глупо, что он тупой и слепой. Он знает. Но так хочется встряхнуть Арсения за плечи и закричать «очнись!».       — То, что он делает — это манипуляция. Психологическое насилие, ты понимаешь?       Арсений, услышав слово «насилие», хмурится и чуть отклоняется назад. Словно пытается убежать от этой мысли.       — Это… не так.       — Это так, Арс, — повторяет он упорно, сглатывая.       В глазах — неверие, страх, обида, злость. И этот коктейль кажется смертельным.       — Ты не прав.       Антон знает — дальше только, как в стену. И это обидно. Но это естественная реакция.       Арсений вырывает руку и падает на постель. Разговор, очевидно, закончен.

***

      Он чувствует себя некомфортно, и это ещё мягко сказано. На этом неудобном, низком стуле в коридоре среди напуганных женщин, смотрящих на него с опаской и страхом.       Антон ёжится и пытается врасти в стул. К горлу подбирается тошнота.       Арсений отказался вставать с постели — выглядел таким выжатым и серым, все ещё в рубашке и брюках, что Антон даже не попытался попросить ещё раз. Он взял себя в руки, посмотрел расположение консультации и пошёл, пытаясь пробраться через бесконечные грязные сугробы.       И стоило зайти в консультацию, как все взгляды переместились на него.       Напуганные девичьи глаза с длинными ресницами вглядывались в него, стараясь найти опасность и усмотреть злой умысел. И Антон обвинять их не мог — он читал истории и даже не может представить, как это пережить.       Поэтому он вжимается в неудобный стул и тупит взгляд в пол, прокручивая нервно кольца на пальцах.       И сам факт, что здесь есть очередь на консультацию, выбивает из колеи.       Всего перед ним три женщины — одна молодая, может, примерно его возраста. Потом рядом с ней сидит женщина, на вид лет сорок, и третья чуть постарше. У них серые, напуганные лица, синяки под опухшими глазами. И Антон не может даже вздохнуть полной грудью — в этом узком коридоре перед кабинетом.       Он даже не знает, что будет говорить — можно ли попросить помощи за другого человека? Можно ли приходить без его согласия? Можно ли вообще помочь Арсению, когда он так сильно ушёл в отрицание?       Антон не знает. Он вообще ничего больше не знает. Лишь сидит и пытается слиться со стулом, чтобы не пугать сидящих рядом женщин, и это грустно. И это злит — что должно было случиться, чтобы на любого незнакомца они смотрели так? И злится он не на них — очевидно. А на то, что такое вообще происходит.       Дверь кабинета открывается — маленькая девушка лет двадцати выходит оттуда, улыбаясь слабо и устало, прижимая к себе маленькую сумочку.       — Спасибо, — выдыхает она, и интонация болезненно напоминает вчерашнюю интонацию Арсения.       Антон прикрывает глаза, стараясь отмахнуться от мыслей.       Пожилая женщина заходит следующая, закрывая за собой дверь. А маленькая девушка смотрит на него с опаской, проходя мимо. Антон пересекается с ней взглядами и поджимает виновато губы.       Она забирает куртку с вешалки и уходит к лестнице — ее спина настолько прямая, словно вместо хребта там железная палка. Ее шаги тихие и быстрые.       Он прикрывает лицо рукой и тяжело вздыхает — как же это все погано.       Внезапный телефонный звонок заставляет испугаться — он тянется к карману и отключает его. Все равно разговаривать нет сил, а номер — неизвестный.       Девушки рядом синхронно дёргаются, напуганные громким и неожиданным звуком.       — Простите, — тихо просит Антон, впервые сталкиваясь взглядом с сидящими женщинами.       Молодая девушка смотрит на него большими голубыми глазами, ее брови чуть нахмурены, и губы поджаты.       — Ничего, — так же тихо отвечает она, нервно заправляя за ухо прядку волос.       — Я… правда, простите, если вам некомфортно рядом со мной. Я могу отсесть, — предлагает он максимально дружелюбно, кивая на скамью в другом конце коридора.       Девушка мотает головой, вдыхает воздух громко и щелкает нервно пальцами. Она кажется тонкой и хрупкой, словно напуганная лань.       — Все в порядке, — говорит она. — Я не хотела вас как-то обидеть своим поведением. Все… в порядке. Я просто пугливая.       Ее губы растягиваются в совершенно ненастоящей улыбке, от которой сводит внутренности. Антон чувствует себя последним говном.       — Не оправдывайтесь, — просит он тихо, пытаясь улыбнуться поддерживающе. — Я понимаю, правда.       — Что вы вообще тут делаете? — прерывает его вдруг женщина постарше, чуть подняв подбородок и стараясь выглядеть воинствующее. По испуганным глазам Антон понимает, что это лишь маска.       Он мнётся, прокашливается.       — Мой друг, он… в отношениях с не очень хорошим человеком, и я… не знаю, что мне делать.       Женщины молчат — смотрят на него внимательно, стараются разглядеть фальшь.       — Я просто хочу ему помочь, — выдыхает Антон, чуть склонив голову. — Но не знаю как.       Антон опускает глаза, всматривается в трещины на кафеле и старается дышать глубоко. Неприятное ощущение затапливает внутренности.       Теплая рука сжимает его запястье, а женщина средних лет улыбается ещё теплее.       — Ты хороший друг.       Антон смотрит с благодарностью, улыбается грустно в ответ и перехватывает такую же тёплую улыбку и у молодой девушки рядом.       — Согласна, — говорит она тихо, кивая.       В груди лопается что-то, глаза чуть печёт.       — Спасибо, — больше проговаривает губами, чем говорит.       Антон кладёт свою руку на чужую, чуть морщинистую.       — Мне жаль, — говорит он.       Обе женщины чуть прикрывают глаза, взгляды их одинаково полны грусти. Они отпечатываются на подкорке мозга.       — Мне тоже, парень. Мне тоже.       Становится легче, хоть и на чуть-чуть. Он поддерживающе улыбается им обеим, когда подходят их очереди. Говорит «удачи», когда они уходят с куртками по лестнице.       Вдыхает судорожно, открывая дверь в кабинет.       — Здравствуйте, — говорит ему женщина с приятной внешностью.       Она улыбается почти по-матерински, жестом просит присесть на кресло напротив, и в ее взгляде нет страха совсем.       — Здравствуйте, — отвечает он тихо и, наконец, видит свет в конце тоннеля в этом уверенном взгляде.       Когда он возвращается ближе к позднему вечеру, то Арсений все ещё лежит в кровати, но не спит.       Смотрит куда-то в потолок и моргает так редко, что Антон успевает испугаться.       — Арс, — зовёт он тихо, присаживаясь возле кровати на корточки.       Тот поворачивает голову, улыбается устало.       Антон достаёт из кармана куртки телефон с целым экраном (поменять его стоило прилично, но он не жалеет).       Арсений моргает недоуменно, берет в руки телефон и смотрит неверяще, переводя взгляд то на Антона, то обратно.       — Зачем? — спрашивает он тихим, дрожащим голосом.       Но ответить не даёт — привстает на локтях и обнимает так крепко, что Антон чуть на колени не валится от неустойчивости.       Он обнимает в ответ, а сердце сжимается в одну маленькую точку.       — Спасибо.       Антон лишь кивает, поглаживая чужую спину.       — Не хочешь поговорить? — предлагает он мягко.       Тёплое дыхание опаляет шею, а чужие руки лишь сильнее стискивают тело.       Арсений отвечать не намерен. Антон может говорить и сам.       Он осторожно выпутывается из чужих объятий, снимает с себя верхнюю одежду и садится возле кровати на пол. Им нужно поговорить, хочет этого Арсений или нет.       Визитка в заднем кармане джинсов ощущается сейчас очень сильно.       — Он хороший, и он мне нравится, — говорит Арсений, усаживаясь удобнее на кровати.       Антон кивает, не перебивает.       — Он любит меня, и это всего лишь маленькие конфликты, которые бывают у всех пар. Ничего такого.       Его улыбка такая пластмассово-ненастоящая, что тошнит.       — Всего лишь недопонимание. И он устаёт на работе, поэтому так реагирует. Я его парень и должен принять это. Должен стараться лучше.       Антон скрипит зубами, но слушает — он прокручивает слова женщины из кабинета в голове и старается успокоить стучащее набатом сердце.       — Должен пойти на компромисс.       И кивает так, словно старается поверить самому себе. В глазах у него стоят слёзы, а руки мелко трясутся.       — Арсений, — мягко начинает Антон, подсаживаясь чуть ближе к кровати. — Я обещаю тебе, что все будет хорошо, слышишь?       — Он приходил, — внезапно выдаёт Арсений, и Антон вдруг видит все в красном цвете.       — Что?       Арсений сглатывает, шумно вздыхает.       — Пока тебя не было. Его не пустили на этаж, но он кричал под окном.       — Ты ему ответил?       У Арсения в глазах самый настоящий испуг — такой же, как у женщин из консультационного центра. Антон сжимает его руку в своей.       — Я испугался, — признаётся он тихо и сам себя же шокирует этим заявлением. Широко открывает глаза и чуть приоткрывает рот, но больше ничего не говорит.       — Я помогу тебе.       В глазах у него накапливаются слёзы — от картины перед глазами бегут мурашки. Антон ненавидит его слёзы, Антон ненавидит Руслана.       — Как? — спрашивает он обреченно, бессильно, закрывая лицо руками. — Как?..       Антон достаёт из заднего кармана чуть мятую визитку — дрожащими пальцами кладёт ее на кровать лицом к Арсению и со страхом ждет, когда он прочтёт.       Голубые глаза пробегаются по строчкам несколько раз, словно неверяще. Челюсть напрягается, а слёзы бегут по лицу.       — Я… не смогу.       Антон сжимает чужую руку ещё раз — мягко, осторожно.       — Позвони.       — Ты ходил к ним?       Он просто кивает. Смотрит в ответ с напускной уверенностью, но внутри все трясётся.       — Я не смогу, — повторяет Арсений, стыдливо опуская голову.       Антон набирает воздуха в лёгкие, осторожно за подбородок приподнимает голову Арсения вверх.       Тот пытается всем своим лицом показать отказ.       — Ты должен позвонить им сам, Арс.       — Позвонить и сказать что? — истерично и грубо спрашивает он, но Антон не обижается. Он пропускает мимо ушей интонацию.       Рука Арсения трясется в его собственной, сжимает так крепко, словно боится отпустить. И Антон уже знает, что он сможет, лишь по этому маленькому жесту.       Он сможет — Арсений умеет все. Арсений сильный. Даже если сейчас ему нужна помощь.       — «Помогите».       Он видит в чужом взгляде, как борются страх и решимость, как что-то в Арсении ломается.       Антон набирает номер на его телефоне сам — кажется, что вздохнуть не получается совсем, словно он под водой. Что-то внутри стягивается в узел.       Арсений дрожащими руками поднимает телефон к уху, смотрит с испугом на Антона, но он лишь кивает, мол, «давай».       Идут гудки, потом его приветствует кто-то на той стороне, и Арсению требуются долгие десятки секунд, чтобы найти в себе силы сказать одно лишь слово.       — Алло? — спрашивают на том конце провода обеспокоенно.       Антон смотрит на уставшее, осунувшееся лицо напротив и мысленно скрещивает пальцы.       — Помогите, — говорит Арсений тихо.       И начинает рыдать.

***

      Антон ходит с ним в кризисный центр — коридор больше не кажется таким пугающим, поэтому все силы он отдаёт на поддержку Арсения. Держит его за руку, успокаивающе гладит большим пальцем ладонь и просто улыбается мягко.       А потом осознание стукает по голове — он влюбился. Просто смотрит на Арсения в этом самом коридоре и понимает, что вот так вот.       Смотрит — и мечтает защитить от всего мира. Смотрит — и мечтает сжать его в объятиях и не выпускать никогда. И это ощущается неправильно — сжимает изнутри, больно колет. Но избавиться от этого не выходит.       Две недели проходят, как в тумане — Арсений ходит на консультации, не берет трубки от Руслана и постоянно находится рядом с Антоном в универе.       Это облегчает — когда Арсений всегда рядом, становится спокойнее. Не нужно вечно переживать, не перехватил ли его Руслан где-то.       Но спустя две недели Руслан пробивается и на этаж.       Тарабанит в дверь субботним вечером так громко, что пугается даже Антон. Он переглядывается с напуганным Арсением и мотает головой — «не надо».       — Арсений! — кричат с той стороны двери.       Арсений дёргается испуганно, садится ближе к стене на кровати и не шевелится. Сжимается, становится меньше.       Антон пытается успокоить своё сердце. Антон пытается не смотреть на Арсения так часто, как делает это сейчас. Антон пытается запихнуть мысль о том, что мечтает поцеловать его, куда поглубже.       — Открой дверь! — продолжает требовать Руслан, и это выносит мозги.       Таким уродом нужно ещё попробовать быть — Антона воротит от одного его имени.       Они просто молча ждут, пока его не выгоняют за шум. Но даже в тишине Арсений не расслабляется.       Антон в ту ночь спит с ним рядом по его же просьбе и пытается не испытывать ложных надежд. Получается хреново.       С каждым днём это становится тяжелее, и не ощущать чувство вины не получается. За то, что думает не о том, о чем надо бы. Арсению нужна помощь, а он не может оторвать взгляда от чужих губ, ног и плеч.       Антон чувствует себя куском говна на постоянной основе.       В один из вечеров Арсений напивается — просто пьёт в тишине прямо из горла. Смотрит в одну точку на стене, а у Антона не хватает сил остановить его. Две недели кажутся тяжелыми камнями на плечах. Он и представлять не хочет, как себя чувствует сейчас Арсений.       Если ему надо выпить, чтобы не сойти с ума — его право.       — Он мне так нравился, — пьяно шепчет Арсений, отрывая Антона от игры в телефоне.       — Он отвратительно к тебе относится.       Арсений жмёт плечами, взъерошивает челку.       — Но я ему нравился тоже. Может, только и за миловидность, но нравился.       — Это не повод держаться за него, — качает головой Антон, поджимая губы. — Ещё тысячи впереди.       На это Арсений усмехается, качает головой и отпивает ещё раз — жмурится и кривит лицо от кислого вина.       — В этом и проблема — это не так. А от человека, которому я понравился впервые за сто лет, я убегаю.       Антон вскидывает руками, откладывает телефон на кровать и смотрит на Арсения пристально, но на его лице ничего нет — никаких эмоций.       Только сквозящая в каждом жесте усталость — тяжёлая и хроническая.       Он встаёт со своей кровати, садится на кровать Арсения и смотрит с укором, давая понять, что это все бред.       — Арс, ты вообще себя видел? Что значит «это не так»? Прекращай, а?       У Арсения искусанные от нервов губы, нос-кнопка и длинные, девичьи ресницы, от которых невозможно оторвать взгляда.       Он хлопает ими, смотрит глазами изучающе, словно пробуривает взглядом путь к мозгу со всеми ответами. Антон чуть краснеет — так близко теперь сидеть рядом с ним проблема.       Рассматривать его лицо хочется постоянно — залипать на родинках, губах и ямочках на щеках. Но Арсению это сейчас не нужно, — да и Антон ему в целом не очень пара — так что он отводит взгляд на одеяло. Рассматривает замысловатые узоры.       — Ты думаешь, я привлекательный?       И говорит ещё так тихо, с придыханием, словно знает все и испытывает. Словно смеётся над ним вот так.       — Ну, ты объективно…       — А субъективно? — говорит он, хотя слова разобрать получается не сразу из-за пьяного говора.       Антон сглатывает вязкую слюну, крутит кольца на пальцах и не может поднять взгляда от ромбиков на постельном белье.       Ответить не выходит — да и что отвечать? Но Арсений ждёт, смотрит неотрывно и молчит. Даже дышит тише будто.       Повисает отвратительное, неловкое молчание, из которого даже тему разговора не поменять.       — Шаст? — допытывается Арсений.       — Ну… наверное. У тебя… глаза красивые.       Арсений хмыкает, отпивает ещё вина и подсаживается чуть ближе. Антону кажется, что сердце в груди выбьет ребра изнутри с треском.       И это очень странно — вот такое волнение. Словно он вновь в восьмом классе, и его посадили за парту с девчонкой, которая нравится всем, включая его самого.       Волна эмоций сильная и забивается в нос, рот и уши. Непривычно вот так сильно реагировать. Но это Арсений — Арсений всегда с приставкой «экстра». Экстраумный, экстраманерный, экстракрасивый.       Экстранесчастный.       И этот самый несчастный от недавних отношений, все ещё официально незаконченных, хватает его своими пальцами за подбородок больно и прижимается губами.       Плотно, сталкиваясь носами. Антон мычит протестующе в чужие губы, но язык пользуется этим и пытается пролезть в рот.       Антон мотает головой, отталкивая слабо Арсения от себя.       — Чего делаешь?.. — шепчет он неверяще, прикасаясь пальцами к мокрым от языка губам.       Арсений не отвечает — пьяно смотрит и отпивает из бутылки ещё несколько глотков. Больших таких, что даже у Антона горло сжимается.       Он ничего не понимает.       — Ты даже не расстался с Русланом, — выдыхает он, чуть отползая к другому краю кровати.       Арсений морщится, словно его ущипнули, и ставит бутылку на пол возле кровати.       — И так очевидно, что мы расстались, разве нет?       — Нет! Что значит «очевидно»? — возмущённо спрашивает Антон, нервно поправляя кудрявую челку. — И что значит… вот это все?       Он разводит руками в воздухе, стараясь услышать себя за гулко стучащим сердцем.       — Я тебя поцеловал, — говорит ему Арсений так, словно самую очевидную вещь объясняет.       — Я заметил.       Губы все ещё горят, а пальцы трясутся. Что-то внутри взрывается фейерверками, но больше травмирует, чем радует.       — И ты не ответил, — обиженно дополняет он.       — Потому что… — начинает он, а потом замолкает. Что сказать ему вообще? Что в таких случаях говорят?       Арсений наклоняется ближе, смотрит глазами своими так, словно гарпунами держит. Заставляет сбиться с дыхания.       — Что?..       С придыханием говорит, мягко, все ещё пьяно. Но в глазах у него уверенность какая-то, твёрдость.       — Это неправильно, — слабо отвечает Антон, не в силах отодвинуться, словно змея под гипнозом.       Пьяное, тёплое дыхание можно ощутить на самих губах, да и жар от тела тоже. Вот настолько близко к нему Арсений.       — Симпатизировать мне — неправильно?       — Я не…       — Ты мне нравишься, Шаст. С той ночи не вылезаешь из моей головы, — говорит ему Арсений.       Говорит, выбивая словами воздух из лёгких. Антон не отвечает ничего.       — Я ненавидел себя за это, пытался проводить все время с Русланом, боялся его. Но своего мозга, который кричал «изменник», я боялся ещё больше.       У Арсения тёплые губы, что проговаривают это куда-то Антону в шею, щекоча немного. Мурашки разбегаются по телу, словно буйное стадо.       — А ты был здесь, был рядом. Переживал и так много сделал для меня, что я не мог перестать влюбляться все сильнее.       Тёплые пальцы сжимают плечи, пока Антон теряется в чужом голосе.       — Я знаю, что я могу тебе не нравиться, но поцелуй меня один раз, — просит он, горячо выдыхая куда-то в челюсть. — Всего один.       Слова доходят тяжело — их смысл растворяется в раскатистом тембре голоса, в придыхании. Он не понимает, что ему делать, поэтому просто слушает.       — Мне все на консультациях рассказывали, какой ты хороший друг, какой ты заботливый человек. А я думал, что был слепым дураком, раз не видел тебя так долго.       — Арс…       Чужое имя приятно перекатывается на языке, дерёт глотку от того, насколько оно тяжело даётся.       — Я знаю, что это все такая ненужная тебе хуйня. Но я пьяный, и решимости во мне куда больше, чем должно было бы быть.       Где-то за дверью кто-то громко топает по коридору, за окном шумят машины, а в голове такая каша, что разобрать ничего не выходит вовсе.       — Ты пожалеешь же об этом, — шепчет Антон в ответ, прикрывая глаза.       Арсений чуть отстраняется, их носы соприкасаются немного. Смотрит прямо в глаза.       — О тебе? Нет.       Четко так, уверенно, будто трезвый. Будто не полбутылки вина в себя влил.       Целовать Арсения до жути приятно — его мягкие губы отвечают и сводят с ума, а язык оглаживает дёсны, снося голову.       Антон руками вцепляется в его плечи, тянет на себя, открывает рот. Привкус кислого вина сейчас ничего не значит — только чужие движения и жар тела.       Арсений целует его с напором, с бесконечной энергией и желанием — его руки в волосах и на животе, они гладят, скребут и взрывают мозг.       Антон знает, что это неправильно — что не пьяным, что не ещё по факту в отношениях это надо делать. Но мысли вылетают из головы, когда Арсений выдыхает судорожно прямо на губы, стоит только Антоновой руке сжать талию.       Кожа Арсения даже через ткань футболки печет руку, манит своей мягкостью. Антон хочет трогать его везде, мягко гладить и дарить ощущение безопасности и любви.       И где-то там, за пределами комнаты, в мире постоянно кто-то проявляет насилие к другим, но Антон сжимает Арсения в своих руках и целует глубоко, обещая себе же в голове не делать ему больно никогда.