Как я потерял свой свет

Мы сидим в старой квартире, где даже потолок, блистая своей белизной, выглядит усталым и больным. Я сижу за очередным эскизом, и, наверное, выгляжу таким же унылым, как и бесконечные серые многоэтажки за окном, мощной стеной окружившие весь наш город. Наша квартира, хоть и на первый взгляд ледяная, становится уютной и теплой, когда в нее заходишь ты, сотканный из лёгких ветерков и мягких шуток. В твоих хрупких руках — целый этот мир, израненный и навечно испорченный, но лишь в твоих ладонях от него исходит свет, яркий и даже небрежный в своем сиянии. — Снова сидишь над эскизами, звёздочка? — Тянешь ты так нежно, как умеет только твой голос, и я чувствую тепло твоих объятий ровно через секунду. Твои объятия — самое лучшее, что мне доводилось чувствовать за всю свою хромую жизнь, пропитанную страданиями и болью. Твой голос — лучшее, что мне доводилось слышать за все существование на этой планете. — Как тебе? — Протягиваю я лист бумаги, хаотично пропитанный чернилами, и жду ответа. Потому что ты всегда осветишь там, где для меня, казалось бы, путь был закрыт. Потому что ты всегда сиял. — Неплохо вышло! — Ты разглядываешь цветы, никогда не существовавшие в этом мире и улыбаешься, растягивая влажные от блеска губы. — Эти цветы такие необычные. Я бы набил такое, знаешь? — Поедем в студию позже? — предлагаю я, забирая лист назад и наблюдая, как ты медленно отступаешь к своему старому синтезатору и проводишь по клавишам, едва их касаясь тонкими пальцами. Все твои движения — грация. — Конечно, мы уже месяца три собираемся! — Ты нажимаешь на клавиши, и под тихую, нежную колыбельную, под которую заснут даже звёзды, я вспоминаю. Я вспоминаю, что мы три месяца уже собираемся в мою студию, что мы три месяца уже не выходили никуда вместе, что мы три месяца… Что я три месяца не видел тебя, твою бесконечно нежную улыбку и твои теплые объятия — те, которые согревают даже в самую ужасную погоду, и от которых я заряжался светом на несколько дней. Что твой свет погас, а руки, такие хрупкие и мягкие, уронили этот чертов мир, и от этого он так сильно треснул, что чуть не разбился и перестал сиять навсегда. Что ты никогда не оценишь мои эскизы, что ты никогда не пройдешься пальцами по клавишам синтезатора, который я разбил ещё три месяца назад, что ты никогда не появишься в нашей старой холодной квартире. И под твою тихую колыбельную, игравшую теперь лишь в моих печальных и усталых снах, я вновь почувствовал, как ножи острыми лезвиями вонзаются в мою грудь с каждой сыгранной нотой. Звёзды погасли теперь навсегда, и я привычным движением хватаюсь за стол, уже предвкушая собственные мучения и последующее пробуждения в пустой квартире, в которой весь уют выветрился вместе с осенним ветром. А ты играешь и играешь, даже растворяясь в воздухе, и я лишь тяну руку куда-то в сторону размытого силуэта. Ты поворачиваешь голову — мягкий взгляд бирюзовых глаз лишь трогательно меняется от спокойного до встревоженного, но играть не прекращаешь — скорее по инерции, чем специально. «Мы ещё встретимся», — читаю я по твоим губам, все ещё влажным от блеска, и вижу кристальные слезы на твоих щеках, которые похожи скорее на алмазы. «Я не попаду туда, где находишься ты», — все же смело возражаю я, проливая чернильные слезы на наш пушистый ковер с котиками и сжимая в руке эскиз с неизвестными цветками. «Я назвал их сесилиями», — снова роняю я, и слова разбиваются о пол, так и не услышанные и произнесенные в пустоту очередного потерянного сна о том, как я потерял свой свет.