В резервуаре с акулами

Юнги докуривает сигарету, когда слышит: — Слыш, а ты новенького видел? — это Косой. Банально, что его прозвали так из-за косящего левого глаза, но Юнги ценил этого парня за, иронично, зоркий взгляд. Все новости, слухи, стратегии побега и просто ответ на вопрос «кто пукнул в сто сорок девятой» можно узнать у него. — Ага, — голос Юнги не узнает, но подозревает, что парнишка принадлежит Ушику, больно хорошенький, но не в его вкусе, — такой точно сам на колени встанет и ножки раздвинет, а если надо, то и язычок высунет. Его даже оранжевая роба не портит. Юнги громко хмыкает, чем обращает на себя внимание всей выгулочной площадки. Ему не привыкать собирать на себе несколько десятков глаз, как бывало на андеграундной сцене. В тюрьме народ ничуть не хуже, а порой и лучше. Тут, по крайней мере, торчков меньше. — Мин, — спрашивает Ушик с соседней скамьи, где лениво раскладывает пасьянс и ни на кого не смотрит, — а ты — видел? — Его все равно к Мину распределят, — влезает Косой и закуривает, — тебе-то какое дело, Ушик? — Может я хочу попробовать его первым, — Ушик тянет кривую ухмылку и Юнги не надо видеть его лицо, чтобы представить, как губы показывают под собой несколько пустых мест, где раньше красовались зубки. Юнги сам выбивал. — Не после того, как тебя трахнул Сухин, — Юнги говорит это с ленцой, ставя тем самым точку в обсуждении, кто первым будет пробовать новенького. — Или ты хочешь поспорить, Ушик? Спорить он не хотел, да и времени им не оставили — три длинных звонка обозначают, что всех их обратно загоняют в клетки подобно опасным зверям. Юнги чувствовал себя если не львом, то по меньшей мере другим кошачьим, который оставляет после себя опасные рубцовые раны. Как, например, зарвавшемуся на прошлой неделе Ёнсу. Его как раз планируют выписывать с мед.блока через пару дней. Юнги молчит до самой камеры в блоке С, где держат тех, кто сел по статье убийства или особо тяжелого преступления. Распределение негласное, но Юнги знает, что просто так, даже самую красивую в мире куколку, к нему не подселили бы. И это подогревает интерес. Он заглядывает в камеру, ожидая увидеть там дрожащую от страха лань, но, увы, ещё не привели. Сегодня рабочих смен нет, обед часа через три, так что Юнги лениво устраивается на койке, достаёт одну из книг, которые ему порекомендовали в библиотеке и принимается ждать. Он дочитывает сотую страницу, когда дверь в камеру открывается с характерным щелчком. — Пополнение, Мин, — голос охранника звучит дружелюбно — Юнги с ними не ссорится, справедливо считаясь с «начальством», — этого к тебе до самого выпуска. Побереги уж девочку, босс просил лично. — Ну раз лично, — Юнги ухмыляется и с любопытством осматривает новенького. Мордашка и правда такая сладенькая, как была на фото, которые ему показывал Джун. Фигуру не оценить в этом бесформенном мешке, но, кажется, стройный. Волосы пушистые и светлые — точно крашенные, такие будет жаль терять, так что Юнги делает мысленную заметку достать краску для волос. — Ну привет, прелесть. Прелесть молчит. Юнги не успевает спросить имя у охраны, а эта лань забивается в уголок и светит своими невыносимо прелестными глазками. Даже, кажется не моргает. — Прелесть, я не буду тебя есть, каннибал у нас всего один и он в камере смертников, — Юнги не торопится вставать, чтобы не спугнуть свою лань. — А со мной тебе лучше дружить, если не хочешь, чтобы на твою попку устроили охоту. — Так это правда? — Прелесть еще и звучит прелестно — голос мягкий и переливчатый. Юнги словно оказался на поле, где ветерок коснулся колокольчиков. Он точно никому не отдаст этот подарочек. — Ты конкретизируй, прелесть, — Юнги хмыкает и наклоняется, опираясь локтями на колени, — и назови своё имя. — Пак Чимин, — прелесть обрела имя, но часто использовать его Юнги не планирует. — А ты Мин Юнги, да? — Вау, моё имя знают за пределами Сеульской тюрьмы, — вот теперь Юнги встаёт. Он не торопится приближаться, разминается на месте и смотрит на всё так же сжавшегося в комочек невинного малыша. — И почему такие лапочки как ты совершают убийство? — Думаю, потому же, почему их совершают такие как ты? — Чимин смущается и поднимает ладошки к покрасневшим щекам, прижимая их и прячась. — Причины часто банальные. Защита, спасение, п-попытка сбежать от страха. Юнги ухмыляется уголком губ и делает первый шаг. Он и правда чувствует себя хищником, который загоняет крошечного кролика. Чимин дёргается, мелко подпрыгивая на каждое осторожное движение Юнги. А когда места между ними практически не остаётся — прелесть зажмуривается и дышит часто-часто. Была бы возможность сбежать — Чимин сбежал бы. Была бы возможность убить — убил бы. — Я же сказал, что не съем тебя, — Юнги поднимает руку и осторожно просовывает палец между ладошками Чимина, чтобы подцепить точёный подбородок, — посмотри на меня, прелесть. Я совсем не страшный. По крайней мере — для тебя. Мы сможем дружить. — Ес-сли я подставлюсь, да? — Чимин дрожит, но подчиняется. Он смотрит своими невыносимо светлыми для корейца глазками, обрамлёнными пышными ресничками, и моргает, плавно смыкая веки. — Такие же п-правила в тюрьме? — Я не насильник, детка, — Юнги не может сдержаться и ведёт пальцем по мягкой румяной щечке, а после и вовсе всей ладонью оглаживает нежное и мягкое лицо. Волосы, которых Юнги тоже касается самыми кончиками, пушистые словно пёрышки. Слишком невинный и очаровательный малыш. Таких тут съедают за завтраком, а огрызки кидают пираньям. — Но вот другие — другие насильники. И, чтобы они тебя не трогали, им надо видеть, чей ты, кому принадлежишь. Вот такие в тюрьме правила. Чимин громко выдыхает и приоткрывает свой славный ротик. Юнги смотрит на эти мягкие на вид губы и проводит по нижней подушечкой большого пальца, продавливая так, чтобы видеть ровные и чистые зубки. Там еще вырастут клыки. — Я убил отчима, — говорит Чимин и его нежные губы смыкаются на миновом пальце обхватывая его, — и доказать, что он насиловал мать, адвокат не смог. Обычная история, да? — И правда, — Юнги соглашается с тихим хмыком и засовывает палец Чимину в рот с интересом наблюдая откусит или нет. — У нас скоро будет обед, прелесть, и там ты встретишь остальных заключенных. Они разные: кто-то больше напоминает акулу, кто-то смердящего падальщика, а кто-то — обезумевшего хищника, охотящегося на травоядного. Я не буду тебя насиловать, но и защищать только из-за симпатичности мордашки не собираюсь. Благотворительность в другом доме, знаешь ли. Чимин гулко сглатывает и, не отводя взгляда, опять смыкает губы на пальце, начиная его неторопливо посасывать и обводить ловким язычком. Они подружатся и Юнги до конца своего срока обеспечен хорошенькой компанией. Похлопав Чимина по румяной щечке, он убирает ладонь как раз в момент звонка, сигнализирующего обед.

***

Свистят. Конечно же все эти обезумевшие от отсутствия нормального секса с бабой неандертальцы свистят, когда Пак Чимин, прижимаясь к Юнги, входит в столовую. На фоне всех заключённых он самый крошечный и миленький. И воистину ебабельный. Если не смотреть на болтающуюся у него между ног трубочку, которую Юнги еще не видел, но уверен в её наличии, то Чимин действительно напоминает девочку. Если отдать Чимина Ушику — тот порвёт его на третий день. Если Сухину — на пятый. А вот если до него доберутся лапы Гынхо, то пользоваться прелестью будет вся тюрьма. Юнги не хочет этого, но и заставлять Чимина делать выбор — тоже не хочет. Он лениво забирает свой обед, придерживает поднос Чимина и обводит злым сосредоточенным взглядом ожидающих его слов акул, чующих кровь. — По местам, ублюдки, — Юнги говорит это с рыком, оскаливаясь и показывая клыки, — если хоть одна тварь помешает мне сегодня съесть обед в тишине, покое и с моим новым сокамерником, то завтра его найдут утопившимся в унитазе. Ушик кривится и чешет почти незаметный порез на загривке. Как-то Юнги чуть не снял с него скальп. Остальные возмущаются, называют его скучным, но не идут наперекор. Чимин сбоку облегченно вздыхает и жмётся еще ближе, почти касаясь бока Юнги. Его страх может почуять каждый здесь, но вот незадача — устрашающий вид Юнги его полностью перекрывает.

***

Когда Юнги уже устраивается спать, после совершенно невыносимо нервного приема общего душа со стесняющимся Чимином, он чувствует осторожное прикосновение к паху. — Что ты делаешь, — Юнги действует на инстинктах: хватает чужую ладошку и толкает Чимина на свою койку, нависая и прижимая его ладони над головой. — Если ты удумал- — П-п-поблагодарить, — Чимин заикается и едва не плачет, — т-ты сам с-сказал, чт-т-т… — Так, тише, прелесть, — Юнги расслабляется и отпускает запястья, — и лучше сначала все обсудить, хорошо? Так, — он смотрит как Чимин потирает руки и коротенько всхлипывает, — господь всемогущий, не плачь. Чимин плачет, хотя старательно вытирает крупные капельки слёз пальчиками и опускает голову как можно ниже, чтобы не показывать свою слабость. Юнги устало вздыхает и вспоминает ту, прошлую жизнь до жесткой войны в тюрьме. Кажется, утешать надо лаской и поцелуями? Юнги не уверен, но все равно решительно цепляет опущенный подбородок Чимина и приподнимает его как раз на достаточную высоту, чтобы легко чмокнуть. — А? От удивления Чимин успокаивается, но Юнги обнаруживает, что… он скучал по поцелуям. По мягким нежным губам, по чутким откликам чужого тела, да и просто — по теплу. Юнги наклоняется для нормального поцелуя, сминает мягкие, распахнувшиеся на встречу губки. Он посасывает так понравившуюся ему нижнюю, покусывает её, обводит языком и толкается внутрь горячего рта. Чимин отзывчивый и ласковый. Необычно для того, кого посадили в тюрьму на достаточно приличный срок. Он перетекает на колени к Юнги, обхватывает его шею ладошками и охотно отвечает, ёрзая и постанывая. — И что же ты хотел сделать? — Юнги неохотно отстраняется, наслаждаясь теплом. Чёрт подери, как давно он обнимался? Чимин у него на коленях и не думает уходить, наоборот — тянется за еще одним поцелуем и расстегивает на Юнги робу, скользит ладошками под футболку и прижимается к груди. — Прелесть? — Отсосать, — Чимин сминает его грудные мышцы, очевидно наслаждаясь их упругостью, — я умею, немножко. И хотел поблагодарить за обед. И потом. Вообще. До конца срока. — Тогда вперёд, — Юнги говорит это, но не верит, что такой послушный маленький мальчик, пусть и убивший отчима, сможет взять в рот. Он с любопытством смотрит как Чимин соскальзывает с колен на холодный пол и немного нервным, не самым уверенным движением расстёгивает робу дальше, чтобы добраться до нижнего белья. — Ты гей? — Ответом на этот вопрос не разбрасываются в тюрьме, — уклончиво отвечает Чимин и обхватывает ладошкой его полутвёрдый член. А потом вполне уверенно прижимается губами к головке, начиная посасывать. Юнги приходится немного пересесть, чтобы шире раздвинуть ноги и подпустить Чимина ближе. Тот понимает его без слов. Он насаживается ртом не очень глубоко, до самого основания не заглатывает, но даже так — это приятно. Юнги давненько не отсасывали такие мягкие ласковые губки. Чимин двигает головой ритмично, помогая себе обеими ладошками. Он скользит пальчиками по стволу, обводя витые венки, а языком облизывает головку, трогает чувствительную уздечку. Чимин берет за щёку, всасывает воздух, сжимает рот и пытается насадиться глубже, но, когда головка касается края горла — откашливается и снимается. И берёт в рот обратно. Юнги поглаживает его по пушистым немного влажным волосам, но не надавливает. К этому они еще придут. Он просто смотрит как пухлые губки растягиваются вокруг члена, как аккуратные слишком женственные для парня пальчики не могут до конца сомкнуться в кольцо вокруг ствола. Юнги не стонет, но тяжело дышит, наслаждаясь моментом. — Я могу трахнуть тебя сейчас? — Юнги спрашивает это без ожидания согласия, но Чимин с пошлым чмоком выпускает его член изо рта и осоловело смотрит, кивая. — У меня есть смазка и резинки, так что не… я буду аккуратен. — Хорошо, — Чимин хрипит и встаёт с колен. Он стягивает робу, робко прикрывая ладошкой пах и прижимая стоящий член. — Я… мне, мне как? — Сюда, — Юнги хлопает по койке, — сначала я тебя подготовлю. Чимин кивает и забирается на скрипнувшую кровать, становясь раком. Задница у него что надо — пышная, мягкая, розовенькая и с гладенькой чистой дырочкой. Юнги проводит пальцем по промежности, чувствуя, как прикосновение откликается в Чимине — он сладко вздрагивает и прогибается в пояснице. Такого точно никому нельзя отдавать. Юнги готовит его быстро, немного нетерпеливо — у него всё ещё стоит, но не хочется порвать сладкую дырочку или причинить дискомфорт. Чимин слабо стонет, покусывая губки, чтобы не быть слишком громким. Вообще Юнги не против — пусть все слышали бы какие именно стоны может дарить его прелесть, но в тоже время — против. Чтобы ни у кого не было соблазна отобрать такой лакомый кусочек. Когда в Чимина свободно помещается четыре пальца, и он весь дрожит от предвкушения, Юнги натягивает резинку и поднимается с койки. Это не очень удобно, но выбора нет. Он прижимается головкой к растянутому входу и легко скользит внутрь, не в силах сдержать низкого стона от такого ахуенного ощущения узости. После пары пробных неторопливых толчков, Юнги сжимает мягкое бедро и натягивает на себя Чимина как следует. До сочного шлепка о бёдра. До дрожащих коленок. До высокого звонкого стона. Чимин прогибается для него, подставляется и охотно подмахивает, наслаждаясь тем, как Юнги трахает его узкую дырку. Ему нравится мысль, что он у этого сладкого малыша первый, что Чимина сама судьба привела в тюрьму, чтобы его лишили девственности, оттрахали на скрипящей в такт толчкам койке. Юнги с наслаждением шлёпает по пышной ягодице, чувствуя, как на это Чимин рефлекторно сжимается, даря еще больше наслаждения. Юнги шлёпает ещё разок. Он двигается быстро, но входит каждый раз до основания с оттяжкой, чтобы крупные переполненные спермой яйца бились о чиминовы. Юнги откидывает взмокшие волосы назад, проводит по ним ладонью, зачесывая челку назад и смотрит на прелестный изгиб спины перед собой. — Давай-ка поработай сам, прелесть, — предлагает Юнги и осторожно выскальзывает из протестующе замычавшего Чимина. — Я сяду, вот так, да, а ты подвигаешься на мне. Сможешь? — Смогу, — Чимин кивает и пристраивается так, чтобы сесть на Юнги. — Ох, так, так… так… Чимин не должен говорить «хорошо», потому что это может его подставить, но он может с нежными всхлипами подпрыгивать на его члене и давать любоваться тонкой талией и красивым размахом лопаток. Юнги придерживает чужие бёдра и засматривается на то, как края дырочки расходятся, принимая член, как мягкие ягодицы прогибаются, соприкасаясь с миновыми бёдрами. Это искушение. Пак Чимин чёртово искушение, которое не должно отсиживать срок в тюрьме, где его каждый первый хочет выебать. Просто ему повезло, что Юнги успел до всех остальных. Он двигает тазом, вбиваясь в подпрыгивающего Чимина и шлёпает по попке, любуясь как мягкая плоть расходится волнами после удара. Нежная. Такую нельзя мыть грубым хозяйственным мылом и тереть жесткой щеткой. Юнги рычит от досады, понимая, что ему теперь просто жизненно необходимо защищать эту прелесть, которая попалась в лапы хищника, ведь не дай бог кто-то тронет эту бархатную бронзовую кожу… Не дай бог не его отметки будут на крепкой чиминовой шее. Не дай бог, кто ещё увидит, как страстно и отчаянно малыш желает член. Юнги готов выебать его на обеде перед всей тюрьмой, а потом откусить член тому, кто посмеет прилюдно дрочить на их секс. Ему не видно кончил ли Чимин, но собственный оргазм Юнги пропустить не в силах. Горячая, сносящая с ног волна проносится от груди до паха и сжавшись на мгновение в яйцах, выстреливает спермой в узкую дырку. Юнги с наслаждением заполнил бы Чимина до краёв. Так, чтобы потом белёсая жидкость несколько часов вытекала и пачкала пол, но в этот раз им мешает чёртова резинка. Чимин стонет на одной ноте, до крови кусая губки. Его маленькие ладошки сжимаются на коленях Юнги, в попытке удержаться на месте. Он весь как натянутая струна и она опадает, когда последняя капелька вытекает из чиминового члена. Юнги едва успевает подхватить свою прелесть, чтобы тот не свалился на холодный пол. — Ты не дашь меня тронуть другим? — Чимин вяло перебирает губами, когда спрашивает. Его глаза закрываются, и он весь выглядит так, словно сейчас уснёт, но держится до последнего, упрямо ожидая ответа. — Не дам, — Юнги мягко целует его в лобик и устраивает на своей койке. А потом идёт к умывальнику, чтобы намочить тряпку и хоть как-то привести их в порядок.

***

— Посмотришь, что можно сделать? — Юнги кладёт ладонь Чимину на бедро, когда заканчивает представлять прелесть своему адвокату — Ким Намджуну. — Ему нельзя… просто нельзя тут быть. — Юнги, — Чимин краснеет и слабо хватает его за запястье, — ты же всё равно сможешь меня защитить, так что… — Он не сможет быть с тобой двадцать четыре часа в сутки, Чимин, — вместо Юнги отвечает Намджун и устало трёт глаза. — И даже у Юнги есть те, кто хочет его зарезать. Но зарезать его они не могут, а вот тебя — вполне. — Я научу тебя как надо себя вести, — Юнги обхватывает ладонью чиминову щёку и нежно поглаживает полную нижнюю губу, — но этого может быть мало. А Джун отличный адвокат. — Я мог бы вытащить этого барана давно, но, видимо, без сладких крошек он не видит смысла выходить на волю, да, Мин Юнги? — Намджун хмыкает и внимательно смотрит то на Чимина, то на Юнги. Они оба знают, что сейчас прозвучит, но, видимо, в этот раз ответ поменяется. — Ты будешь готов пойти на сделку? — Если к условиям добавится освобождение Чимина, — Юнги кивает и поджимает губы, — но как только о сделке узнают местные, сам понимаешь. — Просто избей кого-то на пару с Чимином, — отмахивается Намджун, — а Джин сделает всё, чтобы вас посадили в одиночку вместе. Думаю, запас смазки и резинок вам тоже предоставят, ты же знаешь, он тебя обожает. Юнги слабо улыбается, но даже слушая слова своего лучшего друга, своего адвоката, он не может унять нервное ощущение какого-то подкатывающегося слишком близко дерьма. Старательно консервируя это чувство, Юнги просто переплетает пальцы с чиминовыми и смотрит в светлые васильковые глаза. Все будет хорошо. Они выберутся. Вдвоём.