The truth

— Так что, вы с Чанбином трахаетесь?  Чан давится кофе со льдом; Хенджин роняет стакан из-под акварели, а Джисон, виновник суматохи и автор спорной фразы, глядит так спокойно, словно не он только что скомпрометировал двух своих лучших друзей.  — Ч-чего? — давясь ледяной жижей, сипло уточняет Чан. Джисон закатывает глаза: — Вы с Чанбином… — Заткнись! — Хенджин кидает в него кисточкой. — Как тебе не стыдно?  — Я считаю, мы имеем право знать! — возмущенно всплескивает руками Джисон. — Живем вместе, в одной группе, всё — на всех, вот я и уточнил!  — Ну ты и сволочь, — Хенджин качает головой и, подумав, отвешивает Джисону подзатыльник. Тот аж брови взбрасывает. — Молчи, не позорься. А если бы тут был менеджер? Совсем крыша потекла?  — Дак я ж не тупой! Я подождал, пока стафф выйдет!  — Гений, блядь. Ты орешь так, что тебя на другой стороне улицы слышно.  — Хенджин!  — Джисон.  Чанбин спускается со второго этажа общаги, держа в руках спортивную сумку и недоуменно оглядывает поле битвы.  Хенджин и Джисон, готовые вцепиться друг другу в волосы в лучших традициях предебютных времен, разлитая акварельная вода с зелеными разводами, и Чан, в полном шоке за всем этим наблюдающий.  Чанбин хлопает его по плечу, как самого адекватного: — Йо. В зал идём, нет? Мне написала там пиарщица, попросила вечером фотку выложить. Погнали, опаздываем же.  Чан кивает отрешенно.  — Да… Да, пошли.  Чанбин еще раз смеряет взглядом цепляющихся мемберов, подозрительно хмурится, но в итоге пожимает плечами, и они с Чаном вместе уходят в качалку.  Джисон все еще верещит: — Они спят вместе, Джинни, это только время покажет, как ты ошибаешься!  Хенджин зло тычет его пальцем в живот: — Замолкни! Извращенец. 

*

Чанбин смотрит в экран телефона с фотографией. Он взмок, руки немножко дрожат от напряжения после тренировки, медицинская маска стянута на подбородок.  — Да, норм. Мы тут с тобой такие машины две. Скинь ей, пусть выложит.  Чан слабо улыбается: — Как скажешь.  — Что опять не так? — тут же цепляется Чанбин. — Ты тут красивый, а мне лень снова вставать в позу два часа.  — Нет, не в этом дело… Джисон… — и Чан сбивается с мысли. Его скулы чуть заметно краснеют, но у него все лицо красное — после бокса он покрыт испариной от усталости.  — Чего? — Чанбин наклоняет голову набок.  Чан вздыхает, почесывая затылок. Он знает, что скрывать — худшая стратегия из возможных, поэтому говорит честно: — Джисон думает, что мы трахаемся. Я богом клянусь, я не знаю, где мы спалились… Чанбин скрещивает руки на груди: — Да нигде. К тому же, я говорил тебе, это вопрос времени.   — Да, но если хоть кто-то узнает, — Чан в отчаянии хватает себя за волосы, сжимает пряди в кулаке до боли. — Если они узнают, Чанбин, нам пиздец. Всему пиздец, ты понимаешь?.. — Успокойся, — угрожающе-тихо шипит Чанбин. — Возьми себя в руки. Никто не узнает. Чан, слышишь? Никто. Джисон просто пиздун.  Чан продолжает раскачиваться с носка на пятку, дезориентированно скользя глазами по спортзалу. Чанбин смотрит на него пару секунд, затем быстро хватает за кисть.  — Пошли. Быстро.  И тянет в сторону раздевалки. Там нет камер, менеджер уехал домой, а водитель будет ждать столько, сколько потребуется. Чан в каком-то тумане от беспокойства и тревоги понимает, что в зале, кроме них, сейчас — никого. Сегодняшняя тренировка была без тренера.  Только он и Чанбин.  Тот тащит за руку до самых дальних шкафчиков. Там полутемно и пусто, нет ни шума, ни признаков жизни. Чанбин толкает его в грудь, заставляя прислониться спиной к жестяной дверце. Чан судорожно сглатывает, мотает головой: — Нет… Бинни, не надо… — Заткнись, — и целует его, взяв цепко за затылок. Очень властно и жестко, проталкивая язык в рот. Чанбин обжигает дыханием из носа, заставляет задохнуться и автоматически ухватить за плечи. Он слизывает солоноватый пот с чужой верхней губы, и Чан снова бормочет, сводя брови вместе: — Нам правда нужно остановиться.  — Зачем? — глаза у Чанбина очень темные. Он прерывисто дышит, облизывает губы. — Нас тут никто не увидит.  — Да, но… — Расслабься, — и снова лезет целоваться, на сей раз, заставляя Чана склониться к нему из-за разницы в росте. Чан как-то случайно находит свои руки сжимающими чужие ягодицы, и вздрагивает, когда Чанбин торопливо шепчет: — Я так тебя хочу.  В глазах мутнеет: не то от усталости, не то от адреналина, не то от возбуждения. Никто в целом мире не знает, что Со Чанбин способен с ним сделать. Никто в целом мире не знает, как Чанбин его целует.  Никто в целом мире не трахает Бинни так, как это делает Чан.  Чан моментально срывается с тормозов: это свойство у него было всегда, начиная от проблем с гневом, заканчивая вечным желанием победить. Он отвечает на собственнические поцелуи, кусает за губу, позволяет Чанбину вести, чуть приседая. Запускает пальцы под майку, скользит по гладким влажным мышцам, а Чанбин уже быстро целует его в шею.  У Чана встаёт почти сразу — как только чужая ладонь оглаживает его член сквозь ткань спортивных штанов. Ему вообще много времени не надо, если речь о Чанбине. Но тот ухмыляется, видя чужое возбуждение, и шипит издевательски: — А если кто зайдёт?  — Похуй, — Чан вжимается в него всем телом, нарочно двигая бедрами и заставляя Чанбина тихо ахнуть. — Мы быстро.  Из-под тёмной челки внимательно глядят карие глаза, а в них пляшут чертята: — Я хочу сделать ту… Штуку, ну, которую мы обсуждали.  Чану требуется пять секунд, чтобы вспомнить, и еще пять, чтобы осознать. Он моментально чует, как к щекам приливает жар, и спрашивает серьёзно: — Уверен?  — Блядь, да, я уверен, — нетерпеливо кивает Чанбин, облизывается, быстро глядя то вверх, то вниз. Чан чуть не пищать готов от того, насколько ему не терпится. Он кладет ладонь на чужую щеку и говорит очень четко: — Два раза хлопни, если будет плохо. Ты меня понял?  — Да, — дыхание сбивается, когда он смотрит так вызывающе. — Да.  Чан целует его, не в силах удержаться, и Чанбин отвечает, хотя нетерпеливо ерзает, и в общем выглядит как человек, готовый на все.  — Окей, — шепчет Чан себе под нос, когда Чанбин опускается на колени и стягивает чановы штаны до колен вместе с бельем. — О-оке-ей… Он дает Чанбину несколько мгновений на передумать, но тот с энтузиазмом берет его член в руку и облизывает литым, выверенным движением от паха до головки. Чан вздрагивает, изо всех сил пытаясь сохранять самообладание.  Полутемная раздевалка. Мигающие люминесцентные лампы. Кафель. И Со Чанбин, стоящий перед ним на коленях, нетерпеливо покрывающий его член своей слюной.  Сил терпеть остаётся все меньше, как и времени.  Чан берет его под подбородок, заставляя смотреть на себя. Когда он говорит, его голос совсем низкий: — Открой рот. Смотри только на меня. Ты понял? Кивни.  Как в трансе, Чанбин кивает. Кладет руки на чановы бёдра, кожей к коже, и придвигается ближе, послушно открыв рот.  Когда Чанбин слушается, это даже лучше, чем когда он провоцирует.  Чан прерывисто вдыхает, когда Чанбин заглатывает его член чуть не на половину длины. Он не двигается, темная макушка замерла, маска все еще на подбородке, и дышит ровно через нос. Дальше — роль самого Чана.  Он осторожно, чтобы не сделать больно, толкается дальше. Медленно, неуверенно, пока головка не упирается в стенку глотки. Чанбин шумно дышит, вцепившись ногтями в бедро.  Но не стучит.  Если ему будет больно, неприятно или страшно, он должен ударить два раза, и все закончится в то же мгновение. Тут все — на чистом доверии.  Иначе никак.  Чану кажется, что он сгорает. У Чанбина ужасно горячий и мокрый рот, а понимание того, что его член полностью внутри, приходит, только когда он начинает осторожно двигаться.  Все еще держа за подбородок, смотря прямо в наполненные невольно выступившими слезами глаза. От слез очи санпаку не просто больше, они кажутся сломленными и в то же время возбужденными до безумия. Чанбин не просто весь смазан, он разъебан по швам; Чан движется как может медленно, но по подбородку стекают слюна и предэякулят, и слышны влажные, хлюпающие звуки пополам с пиздец какими тяжкими вдохами.  И все это время Чанбин не отводит взгляда. Молча повинуется, давая трахать себя в рот, запрокинув голову, иногда сжимая губы кольцом вокруг ствола. Это сводит Чана с ума.  Неясно, работал ли Чанбин над рвотным рефлексом отдельно, или ему просто везёт, или он сдерживается. Чан замечает, что в его бедро вцепляются только одной, левой рукой, а правой Чанбин дрочит себе, запустив руку в штаны. Ритм, с которым его кисть двигается, совпадает с ритмом, с которым Чан ебет его в глотку.  Это срывает с тормозов окончательно.  Чан качается тазом назад, доставая член практически полностью, позволяя Чанбину вдохнуть. Тот было глядит зло, не понимая, отчего все кончилось, но Чан снова опускает головку на его губы и уже быстрее толкается вперед.  Чанбин хрипло давится, но не шевелится, не сдвигается ни на сантиметр. Чан зажмуривается, под веками рассыпаются звездочки: — Твою мать… Если бы Чанбин мог, он бы самодовольно усмехнулся, но сейчас это физически невозможно. Чан начинает двигаться быстрее, запустив пальцы в волосы на висках Чанбина, держит его голову в зафиксированном положении. Амплитуда движений не такая уж и большая, но то, как мягко язык касается члена снизу, то, как влажное, мокрое, горячее сжимается вокруг, как Чанбин закатывает глаза, не в силах сопротивляться — это круче, чем обычный минет, раз в двести.  Вся возможная власть сейчас в руках Чана, и перед очередным толчком он осторожно гладит большим пальцем по щеке Чанбина: — Ты справляешься просто замечательно… Чанбин покорно молчит, позволяя ласкать свое лицо. Его щеки ужасно розовые, от уголков глаз видны дорожки от слез, а губы опухли… Выдает только то, как отчаянно он дрочит сам себе. Ну, и как немного подрагивает, теряя самообладание с каждым толчком. Он кайфует так очевидно, что даже страшно становится.  Чан со стоном толкается снова и снова, выбивая сиплые хрипы. Он знает, что в таком положении точно не продержится дольше трех-пяти минут, и большая часть этого времени уже безвозвратно прошла. В паху пульсирует все сильнее. Он спрашивает с улыбкой: — Ты же не против, если я кончу тебе в рот, да?  Глаза Чанбина распахиваются. Он судорожно сжимает сам себя в кулак, отчаянно раскрывает рот еще шире, чтобы потом сомкнуть губы по кругу в мягком плену. Он втягивает щеки, чтобы Чану стало еще жарче, еще невыносимей… Чан, окончательно растеряв самообладание, хватает его за волосы, и с рычащим стоном толкается в последний раз, чуя самой головкой твердую и скользкую стенку глотки.  Он кончает, весь содрогнувшись, и колени подгибаются, мышцы сводит спазмом. Нос Чанбина упирается ему в пах, руками тот изо всех сил вцепляется в бедра, оставляя синяки от пальцев. Чан, мелко-мелко дрожа, дышит, как загнанный зверь, и, не успел туман от оргазма рассеяться, быстро отстраняется. Опускается на колени.  Чанбин, как только его рот освобождается, вдыхает со всхлипом и тихим стоном. Сперма, слюна, слезы — все на его лице, видеть это — как видеть разбитой стеклянную статуэтку. Невероятно красив в любом виде.  Чан моментально запускает руку ему в штаны, и, прижав к себе, не давая отдышаться, быстро додрачивает, а Чанбин и так на грани. Пачкая мокрым лицом ворот чановой футболки, он обхватывает его сильными объятиями и стонет так, словно кричит от боли. Горячая сперма пачкает Чану руку, и он аккуратно сдавливает, выбивая еще один стон.  Чанбин пытается отдышаться. Он облизывает губы, но потом забивает. Волосы встрепаны, все лицо красное, а губы ноют в уголках. Но, боже, как же оно того стоило… — Ты в порядке? — шепчет, тяжело дыша, Чан. Чанбин протирает пасть тыльной стороной ладони и устало улыбается: — Ахуенно. Ты себе представить не можешь, как это… — Горячо? — уточняет Чан, пытаясь вытереть чужие слезы кончиками пальцев и терпя поражение. Чанбин хихикает. — Пошли, умоем тебя.  — Ты так смущался в начале, — заявляет Чанбин с умным видом, в перерывах между полосканием рта проточной водой в туалете. — И к чему это размазывание соплей? Мы, блять, уже год… — Да ну тебя, — Чан машет рукой. Тянется за бумажным полотенцем и аккуратно вытирает чужое лицо. У Чанбина светятся глаза. Не удержавшись, Чан подхватывает его под талию и со смешком чмокает в губы: — Ты потрясающий.  — Это так по-гейски, — морщится Чанбин, а потом хохочет, когда Чан начинает щекотать его за ребра.  — А Джисон-то был прав, — с умным видом отвечает Чан, не переставая свою щекотательную пытку. Чанбин все хихикает: — Господи, он всегда прав… Ну пусти, Чан, ну!  Чан целует его в лоб. В груди щемит от слишком большой любви.  «Мой он, — неожиданно понимает Бан Чан. — Никому не отдам». — Поехали в общагу, — переводя дыхание, говорит Чанбин и переплетает их пальцы вместе.  — Поехали.  Пока Хенджин не придушил Джисона за то, что оказалось чистой и неприкрытой правдой.