Mi luna

Джотаро знает, что пуля не попадет, даже если он специально наставит на себя ствол. Star Platinum не будет считаться с чужим мнением: его функция — защищать своего владельца от смерти, который уже давно заметил, что в отдельных случаях станд действует даже быстрее, чем он успевает сообразить, что же произошло. Знает, но каждый раз достает тайком украденный у кого-то из местных копов пистолет и подолгу буравит его тяжелым взглядом. Его повяжут, если заметят пропажу и выйдут на нужный след. Он даже не знает, что это за модель, так к чему подвергать себя лишней опасности ради ни разу не используемой им вещи? Джотаро снимает оружие с предохранителя и лбом утыкается в дуло. Опасность. Прислушивается к ощущениям — понимает, что не волнуется. Грудь вздымается размеренно, ладони все такие же сухие, а взгляд абсолютно пустой. Разве можно этого человека назвать живым? Разве нормальные люди не начинают беспокоиться за свою жизнь, когда им в рожу тычет готовый к боевым действиям пистолет? Почти физически Куджо чувствует давящее на плечи осуждение и ловит себя на мысли, что медленно начинает сходить с ума. Или это началось гораздо раньше? Не имеет значения. Заверяет себя, что станд не может обладать сознанием, ведь по факту является всего лишь воплощением его собственной жизненной энергии, и он, Джотаро, просто пытается оправдать гнетущее разочарование в самом себе путем перекладывания ответственности за свое паршивое состояние на нечто, что последние два месяца защищало его от смерти. И все же хочет верить, что Star Platinum — просто невъебически умное создание. Козырек кепки на глаза, пушка вертится в руках, как неугомонный волчок, а мысли все возвращаются туда, в ту ночь и день, когда вся эта невыносимая беготня подошла к своему логическому завершению. Было весело? Было. А еще было тяжело, больно и страшно. Настолько, что становится тошно от своей слабости. Он не боялся вражеских станд-юзеров или смерти, Дио в принципе доводил только до яростного зубного скрежета... Но в какой-то момент Джотаро понял, что близкие могут умереть. Он не сомневался в себе и своих способностях, не считал друзей немощными и потому за них не беспокоился за ненадобностью. А потом в опасность попал старик, пока он, Куджо, не мог совершенно ничего сделать. Не мог вмазать в смазливое ебало Дэна, не мог перечить — мог лишь послушно позволять топтаться по себе ногами, как по махровому ковру, не имея никакого права подвергать деда опасности из-за собственной несдержанности. Тогда он осознал, что есть вещи, которые от него не зависят. Беспомощность. Ушел Абдул. Ушел Игги. Старика в сотый раз чуть ли не в охапку сгребли с того света. Какеин… Не заставил его очнуться от мыслей даже жалобный стук, с которым ствол грохнулся на пол. Умом Джотаро прекрасно понимал, что не лично он сделал в друге еще одно отверстие, а действия одного паршивого вампира с комплексом Бога и слетевшей в ебени менталкой от него никоим образом не зависели. С другой же стороны монеты понимание того, что все почившие умирали где угодно, но не рядом с ним, а деду, получавшему от Брандо прямо у него на глазах, Куджо не помог… ничем. А ведь он мог помочь, но какого-то черта в вопросе жизни и смерти близких оказался абсолютно бесполезен. Он спас мать, старик тоже оклемался, однако… Он не оклемался. И не оклемается уже никогда. Из-под козырька кепки не видно глаз — пустых, смотрящих без особой цели куда-то вдаль и в данный момент говорящих красноречивее своего хозяина, как бы тот не славился своим умением в стойкость и непоколебимость. Воспоминания о Какеине среди потока прочих самоуничижительных слов приносили неизвестное доселе чувство, будто его раз за разом окатывают ледяной водой, а он, пусть и терпит это далеко не первый раз, привыкнуть все равно не может. Ему несвойственно корить себя по пустякам, ведь он — Джотаро Куджо. Отморозок, не считающийся с чужим мнением и посылающий на три веселые буквы собственную мать. Нет на свете ничего, что заставило бы его усомниться в правоте своих действий и решимости. Нет же, правда? Правда?.. Пистолет ложится в руку в аккурат, но кажется таким неправильным, что Джотаро едва успевает подавить подступающую к горлу дрянь, пропуская хриплый сдавленный вздох. Как же мерзко. У него появился шанс завести надежных, действительно хороших друзей, что из-за попортившегося характера сделать было весьма и весьма трудно — и что в итоге? Сидит совершенно один и жмется к огнестрелу, как к спасительной соломине, пока тех, за кого он так старательно боролся, не смогли даже должным образом похоронить. Куджо с превеликим ужасом осознает, что уже не может обойтись без ощущения балансирования на тонком бордюре мира живых и мертвых. Стоит спустить курок — и он увидит его. Но имеет ли он на это право после всех тех жертв, на которые пошли его близкие? Имеет ли он право на смерть? Ты же сильный, Куджо. Ты преодолел внушительное расстояние от Японии до Египта, одолел Дио, защитил мать с дедом, спас весь человеческий род, даже взялся за ум и начал готовиться к поступлению! Ты самостоятельный и независимый, чужое мнение для тебя — пустой звук. Так почему твои плечи дрожат? Ты хочешь плакать, но глаза сухи? О нет, Джотаро Куджо, все ведь прекрасно понимают, что на самом деле ты просто жалок. Ты слаб, но не хочешь этого признавать. Спас мир, воу, молодец! Но какой в этом толк, если сил твоих оказалось недостаточно для того, чтобы уберечь от тления одну единственную одинокую душонку? Скажешь: «Он знал, на что шел»? И будешь прав. Но не задумывался ли ты о том, что у тебя был шанс его спасти? Не приходила ли тебе в голову мысль, что ты слишком жесток, раз позволил ему умереть за твои цели и стремления? Не думаешь, что вместо Нориаки умереть должен был ты? — Джотаро. Одно лишь слово — как удар под дых, выбило весь воздух из легких и одновременно с тем позволило сделать такой необходимый сейчас вдох. Джотаро чувствовал, как задыхался, как под напором гнетущих мыслей дрожащий палец тянулся сделать выстрел… И как в голове селилось желание сделать это. Руки — мертвецки холодные, по ощущениям схожи с прикосновениями к морозильной камере, но почему-то момент, когда они одаривают своей прохладой его, Джотаро, немногим более теплые пальцы, кажется таким приятным и значимым, что тот мгновенно распахивает глаза. — Ты!… — Джотаро, — до сокрушительных рыданий спокойно и терпеливо повторяет Какеин, и Куджо тут же теряет всякое желание ему перечить. — Ты дрожишь. Почему? Язык сухой, слова — измученные временем, горячим желанием проявиться на свет — тонут там же, где и зарождаются, отпечатываясь осознанием своей абсолютной слабости перед этим человеком. Откуда-то издалека [и одновременно с этим слишком близко] доносится приглушенный рокот плещущих волн; только после этого Джотаро замечает, что они вдвоем находятся посреди пустого и, вероятно, безграничного океана, а отблеск в глубине чужих глаз, так его завороживший, — не что иное, как отражение явившейся из-за пелены густых туч полной луны. Джотаро смотрит в них — в омуты, наполненные слишком осознанной, слишком понимающей тоской — и не видит ожидаемого, в какой-то степени желанного осуждения, потому что мнение Нориаки для него всегда было ценнее трезвости собственного рассудка. Смириться с ненавистью? Легко. Так будет даже лучше. Смириться с теплотой? Что?.. — Тебе тревожно, — на выдохе подсказывает Какеин, так мило и по-домашнему хмуря брови. — Ты потерян, верно? Тишина прерывалась лишь редким пением цикад [что, вероятно, было домыслом изможденного сознания, ведь цикады не поют при таких низких температурах… и где же им тут взяться?], пока Куджо не решился ее нарушить. — Я устал бороться, — смиренно пробормотал он, прикрывая глаза и вслушиваясь в звуковую картину окружающей среды. Размеренные волны — холст, все мысли и тревоги — разнообразная палитра красок, вылитых на него в одночасье, из-за чего на бумаге тут же воцарился полнейший хаос. Только художник сможет превратить это безумие в произведение искусства. Какеин хорошо рисовал. — В этом нет ничего удивительного, — заботливо сняв с Куджо кепку, тот зарылся тонкими пальцами в копну чужих густых волос и выдавил из себя не менее уставшую, но такую родную и мягкую улыбку, что образовавшийся в горле ком навел на глаза уж слишком подозрительную влагу. — Ведь прежде всего ты человек, ДжоДжо. Такой же, как и все мы… Нет. — Заслуживающий отдыха и поддержки… Пожалуйста, просто заткнись. — И имеющий полное право на скорбь и слезы. Нориаки осторожно кладет голову Джотаро себе на плечо, позволяя редким каплям его слез пропитывать отливающим при луне изумрудным цветом гакуран. Безмолвно. Он плачет без единого звука, лишь сильнее прижимаюсь к источающему могильный холод телу и находя в нем единственное свое спасение. Ведь Джотаро Куджо не плачет, а если дозволено — не портит природный оркестр душераздирающими воплями. — Луна сегодня необычайно красива, Джотаро. Как ты думаешь? — Мгм. Звук выстрела уже никем не был услышан.