When I Was Done Dying

When I was done dying, my conscience regained So I began my struggle «Как думаете, сир Лионель, каким королем меня запомнят?». Визерис прерывисто дышит, глаза слезливо сверкают; вопрос его – тихий, но отчётливый – появляется на свет в ноющей боли и удушливых объятьях усталости – хилое дитя упрямого разума, вновь вступившего в борьбу с вероломной, предательской плотью. Десница в какой раз смотрит на своего короля с лёгким замешательством – отчего бы тому попросту не заснуть после бесконечно долгого дня? Заученно Лионель отвечает о правителе мира и процветания, как говорил десятки раз до, и столько же раз скажет после – их мерные диалоги ни о чем и обо всем на свете Стронг давно уже мог разыгрывать голосами, словно в коробке уличного балагане. Вот сейчас король мечтательно упомянет Валирию, после посетует о строптивости дочери, красноречиво умолчит о брате, ввернет пару колких фраз о Харгомене Из-Под Реки, о едких балладах которого давно уже все во дворе позабыли, кроме верного когда-то до колик его смешившим байкам правителя... Визерис слушает его утешающие речи закрыв глаза, мягко осев на шатком лекарском ложе. Стронгу он напоминает не человека, но одного из несчастных жителей Крояна, поцелованных Лордом-в-Саване – мокрые язвы на руках, бледное в поте лицо словно выточено камнем серой хвори, налитые тяжестью веки. Но глаза открываются – и все так же сияют лихорадкой наполам с жаждущим дела разумом. Неведомый ходит с ним рядом, но никак не протянет ему своей неумолимой ладони – быть может, опасается рукопожатием повредить и без того хрупкие пальцы? Или – как и все вокруг тут – брезгует касаться истекающих желчью ран? – Семеро не любят Таргариенов, – ухмыляется Визерис, –Да...Так уж сложилось. Мы для них слишком... дерзкие. Но не говорите об этом септонам, сир Лионель. Они не поймут. – Останется в тайне, мой король. **** Визерис мягко улыбается своей шутке, после шумно вдыхает запах снадобья, приготовленного ему мейстрами для лёгкого сна. Он не знает, что в этой чаше, из чего зелье собрано и как оно сварено, но аромат этот ему из раза в раз кажется чарующе знакомым. Вдох, ещё один – все ведь верно, так пахло с лугов – чародаром и зельецветом – в тот день, когда он впервые оседлал Балериона Черного Ужаса много-много лет назад. Первый и последний свой полет Визерис помнит до крохотной рудой точки в уголке драконьего глаза; помнит нежданное для семьи упрямство покладистого обычно принца, дни и ночи препирательств с отцом («Доверься мне, я смогу его сделать своим!»); помнит сердце, выбивающее со страху грудную клетку, свои мокрые ладони и грузное горячее дыхание древнего существа на плече; помнит трусливый трепет отрыва от земли и бездонное, словно чаша на пиру, счастье полета, когда все то, кем ты был, кто есть и кем будешь не имеет значения – важен лишь ветер в волосах, переливы драконьей чешуи под дрожащими пальцами и вечно юное небо. А небо везде – под тобой, за тобой, над тобой, подле тебя. Тот день подарил молодому наезднику алеющий от жаркого летнего дня закат; Визерис с восторгом наблюдал за двумя Красными замками сверху донизу залитыми золотыми и багряными красками – первый неприступно раскинулся над водной гладью, второй утонул в рыжих водах гавани кверху дном, но ни один мудрец бы не дал верного ответа, какой из них реален, а какой – лишь отражение. Принц плавно, степенно, на удивление сноровисто облетал Королевскую гавань, как его и учили, стараясь не утомлять старика Балериона – но с раннего детства увлеченный летописями, рассказами мейстров и сказаниями родни, он лучше многих знал, на что способен был этот старик в прошлом...и каким могущественным он мог быть даже сейчас, стоило лишь ему, Визерису, произнести заветное слово... «Дракарис» – и Красный замок укутают не лучи медленно засыпающего солнца, а пламя и дым, людские вопли, кровь и камень. «Дракарис, дракарис, дракарис!» – Балерион Черный Ужас стирает Королевскую гавань с лица земли, оставляя на месте столицы Семи Королевств лишь сожаление и жгучую боль... Чуть морщась от горькости снадобья, Визерис делает пару глотков, мелко щурится – в опочивальне завешены окна, но свет, откуда ни возьмись, все равно бьёт по глазам. Ни в тот день, ни в иной другой он ничего подобного не произнес –даже шепотом, даже уголками губ. Лишь подумал – как думает порой человек, стоящий у окна, о том, сколь заманчивой кажется высота. Многие годы спустя, после смерти Балериона, меряя шагами трофейную залу и глядя в пустые темные глазницы черепа-колосса, он размышлял о том, что всех его заслуг – однажды довелось посидеть на спине дракона Эйгона Завоевателя. Был ли он ему полноправным наездником – или старый Балерион даже толком не уразумел, кто взобрался на него, доверившись духу валирийской крови? Возникали ли у Эйгона подобные безумные мысли? У отца и матери? У брата? У дочери? Визерис Разрушающий – так бы его прозвали в народе? А иначе как назовут – Визерис Угождающий? «Как думаете, сир Лионель, каким королем меня запомнят?». **** Лекарство горчит во рту то миндалем, то цветком пятиглавки. Эймма, его жена, любит миндальные пирожные. Нет, не так – Эймма уже не жена, но она и впрямь любила миндальные пирожные. Неповоротливая мысль, притупленная снадобьем, останавливает бег, словно карета у края обрыва – резковато, едва не слетая в глубины черной пропасти. Его запомнят королем, не вступившим в войну, не одержавшим побед, не потерпевшим поражений, не пролившим рек крови...Одну лишь –однажды... – А вот здесь...смотри, здесь была Великая библиотека. На ее вершине – вот в этой узкой башне – собирались сновидцы, чтобы толковать друг другу свои видения, а во время... – Ты будешь хорошим правителем, Визерис. Не нужно волноваться. Он тотчас унимает свою торопливую речь и с деланой серьезностью смотрит на статную леди, которой вскорости предстоит стать королевой. Эймма стоит совсем рядом и будто бы вовсе не кажет волнения от столь монументальных перспектив; беспечно постукивает пальцами по светлым резным фигуркам валирийских домов и замков, муравейником разросшихся на массивном столе. Пару лет назад Эймма предложила Визерису, таскавшемуся за ней с летописями по поводу и без, «высечь Валирию в камне», потому как ей совсем уж порой были не ясны путаные объяснения мужа, где и зачем архитектурные изыски располагались в утерянном таргариенском раю. Она помогла найти мастеров, которым была бы под силу непростая задача угодить придирчивому в мелочах принцу, и с неизменными смешками жаловалась после каждому встречному, что с книгами, чертежами и резчиками супруг проводит куда больше времени, чем с ней, законной супруженицей. Эймма в те годы частенько смеялась, и он вместе с ней. При дворе принца и его леди называли «хихикающими драконами» – они то и дело заливались хохотом в коридорах замка, никого не пуская в свои маленькие острозубые шутки. Визерис чуть клонит голову, словно приглашая жену пободаться словами и мыслями. – Отчего ты так думаешь? Эймма в точности повторяет его дурашливую позу. – Хороший король – милостивый король. В тебе так мало жестокости, Визерис, это даже немного забавно. – Cril iksis hae averilla, – возражает он с улыбкой, стараясь не выдать то, как важен ему ответ супруги. – Вот и не упивайся ею, а смакуй лишь по капельке – словно хорошее вино. И будешь хорошим королем. Она легонько целует мужа, закрепляя свое нехитрое напутствие. Эймма не сказала ничего мудреного, тревога всё ещё бьётся в висках, словно птичка в силках, но ее рука уверенно лежит на его плече, а в глазах нет ни доли сомнения – и под этим взглядом он ощущает себя чем-то куда большим, чем случайно вступающий на престол второплановый принц. Не королевству он докажет, что достоин, не Малому Совету, не кузине Рейнис и даже не народам Семи Королевств, а ей, Эймме – своими вещими снами о величайшем из престолонаследников. Он не драконий всадник, не воин, не Эйгон Завоеватель – да и катись оно в пекло, он Таргариен-сновидец, и боги явили ему прекрасную мечту, которую ему суждено воплотить с любовью всей жизни. Сто веков род Таргариенов будет править благодаря «хихикающим драконам». Чего ещё можно желать? **** «Как думаете, сир Лионель, каким королем меня запомнят?». «Милостивым». Тонущие во сне мысли Визериса никак не могут слепиться во что-то одно, растекаются в голове жидкой похлебкой. Его народ не сложит о нем песен, потому что к нему он был милостив. Эймма не споет ему песню, потому что к ней он милостив не был. Эймма хорошо поет. Нет, не так – Эймма хорошо пела. Столько лет прошло – а все, дурак, не запомнит.