иди и играй

Когда пальцы, длинные и ледяные, касаются участка кожи между лопаток, он понимает — пора. Чону посмотрит в червивые яблоки не сразу, потому что ему нравится чувствовать и представлять. В особенности взращивать химеру, чтобы стереться в иллюзии когда-нибудь с концами. Неуверенность в зыбком «когда-нибудь» крепнет со скольжением руки-лезвие выше, к его горлу, и в промятом под чужим весом матрасе. Ему хочется расчесать в кровь затылок, содрать корку льда, выпустить дыхание джута. В поясницу врезается острая коленная чашечка — к этому привыкаешь. Другой любит забирать тепло и наблюдать за дрожанием ресниц. Сегодня особенный день. Чону ведут к противоположному углу подвала, босиком по липкому полу, дабы укрыть человечка темной водой в чугуне. С него стягивают одежду язычника и помогают телу спрятаться в омуте. Он знает, что когда плоть будет в огне и ногти оставят кровавые дорожки на предплечьях, это ознаменует становление. Лик спасителя покрывается рябью. — Ты можешь опереться, - Мунджо подставляет плечо и, принимая остаточную массу, внимает вздохам праведника. За обыденностью, рутиной дней оголяется уродливая суть, и он показал, что скрывает эта вуаль. Зарождение, прорастание новых стебельков-мыслей — вспышка внутри краниума, а ересь корчится на их шипах, истончается. Ему не надо больше жаться к трещинам на стенах, прислушиваться к тихой поступи, вдыхать гниль. Ему не перекроют пути, не заключат в тиски бедра, не окропят багряным губы. Ему необходимо идти и смотреть. Чону стекает с плеча Мунджо на покоцанную деревяшку, все еще кряхтя и отплевываясь. Раньше его тащили за волосы через весь периметр, вскрывали россыпь не заживших ран — он стал совсем прозрачным. Но теперь известно, оболочка должна с треском разорваться, продолжить жизненный цикл. С ним обращаются с нежностью матери. Голову лицемера крепко обхватывают, словно кипящие свинцом, ладони, и плавными движениями убирают отросшие пряди за уши. Он научился любоваться мглой, поэтому не отводит взгляда. Капля воды скатывается с крыла носа, очерчивая линию до острого подбородка, и, застыв, обрушивается на царапины дающего. На мгновение все исчезает. — Это не привлечет внимание? - ему наносят белую гримировальную краску, начиная с палых щек. Ему отвечают снисходительной улыбкой родителя. — Тебе предстоит многому обучиться, душа. Следом вереница красного, черного и голубого — от Чону только глаза. Мунджо повторяет, какие они у него выразительные, сложно удержаться, чтобы не вдавить их в череп. Душа пока боится, поэтому отвечает, что это не практично. — Чего бы тебе хотелось в этой жизни? - шелест вечнозеленых листьев у самого уха. Сейчас пора грушевых деревьев. — Мы в одних мыслях и в одном духе, я помню, Вы читали. Я готов. За неправильным ответом должно последовать увечье, и Чону машинально прячет руки за спину. Но его лишь облачают в полупрозрачный шелк, и невесомым, без костей существом он резко оказывается на ногах. Цепкие пальцы-палочники опускаются на плечи лицемера. — Я буду поблизости, так что не бойся и не оборачивайся. Они все будут озираться, насмехаться и осуждать. Мы плоть от плоти, ты сделаешь все как надо. Асфальт выстлан горячими углями, но Чону передвигает ступни и смотрит в одну дальнюю точку. Его кисти помнят трение веревки о кожу, поэтому он держит запястья сомкнутыми на уровне живота. Глаза забыли что-то ярче тусклого света голой лампы, и ему приходится заставлять себя держать их широко открытыми. В барабанных перепонках вихрь голосов-оттенков, поднимая внутричерепное давление и создавая почти невыносимый писк. Ему предстоит залить уши воском. Страх пришел не из-за бычьих голов, что тупыми глазницами стадного животного уперлись в него. И не из-за костного выроста, готового принять мягкую и податливую плоть. Мунджо был вне поля зрения. Несмотря на то, что Чону ощущал его физическое присутствие, смесь тревоги и тошноты сковывали движения и сбивали с толку. На грудной клетке, левее, пульсировало клеймо — символ принадлежности. Оборачиваться нельзя. Путь через городские площади и проспекты. Мешанина из человеческих тел со звериными мордами, каждый взгляд которых для души — смерть от тысячи ножей, укус морской щуки, цяньдао ваньгуа. Лицемер хочет ухватиться за дыхание и сосредоточиться на внутренних метаморфозах. Внутри спиралью закручиваются органы. Раньше грешник стремился обратно в эту клетку, предпринимая попытки бегства. Лезвия проходили по тазобедренным костям, искусно чертили по внутренней стороне, и герметизирующая ладонь становилась поперек грудины. Наружность разворачивалась пустырем, превращала все живое в густое марево. Однако за тьмой крылась другая, плотная и теплая. Мунджо принес в расколотый мир первопричину. Чону опускается на корточки, ощупывает пространство, сглатывает кровавый сгусток. Его задевают, и уже на втором толчке он валится наземь. Над ним сводится купол, подвижный и громогласный. Круглое стеклышко неба покрывается влагой. Грудь вздымается, и натянутая ткань очерчивает ребра, трещит под напором. Проступающие вены змейками ползут по телу, перекатываются живыми бугорками на коже. Скелет запрокидывает голову и выгибает шею. Вздох. Своды купола смыкаются. Прошла вечность, прежде чем душу вытягивают, пряча от реальности и увлекая во мрак. Плоть к плоти, пряди на острых ключицах, носом к линии нижней челюсти. Две бездны встречают новорождённого, предлагая укрытие и последнее прибежище. Он привык любоваться пустотой, поэтому не отводит взгляда.