Счастья не хватило

Сегодня Сашке кажется, что солнце над Прибрежным то ли слишком рано зашло, то ли не всходило вовсе, или это только над их домом сгустились тучи? У нее всегда такое ощущение, если ее Сокровище вдруг перестает быть привычно уютным, а хмурит брови и упрямо молчит, оставляя ей догадываться, что в этот раз пошло не так. Уставился с самого утра в свою волшебную говорилку, едва притронувшись к завтраку, который ему необходим, черт возьми! Разве он не знает о последствиях? Сашка гадает: вычитал новость о смерти кого–то из старой гвардии и погрузился в мрачные мысли о своей судьбе? Или наоборот, с кем–то случился новый виток популярности, и это больно задело его самолюбие? Но обычно он говорит ей об этом, он делится с ней всем. — Всеволод А… — робко начинает она, но теряется, когда Туманов поднимает на нее глаза, и взгляд его непривычно холоден. Сашка съеживается. Сколько бы времени ни прошло, она продолжает цепенеть перед ним, как кролик перед удавом. Так будет всегда. Она уже смирилась, даже если в один день придется быть сожранной. — Саша, — говорит он, и Сашка чувствует, что такое непривычное обращение из его уст режет ей ножом по сердцу. — Так больше не может продолжаться, — чеканит Туманов, и хотя она сидит, земля уходит у Сашки из-под ног. — Что–то не так, Всеволод Алексеевич? — спрашивает она. И пусть Сашка не верит в бога, у нее одно божество, ее личное, она почти молится: пусть он прочитал что–то плохое, пусть это какая–то глупая грязная сплетня. Они сумеют с этим справиться. Но она чувствует, знает, это связано с ней. Когда живешь с народным эмпатом, как будто сам немного этим заражаешься. — Мне нужно в Москву, — говорит Туманов, и Сашке опять режет слух сама формулировка, не «меня позвали», «меня пригласили», но она продолжает так, как должна, как всегда отвечает. — Хорошо, вы только скажите, когда, я соберу… — Я полечу один, — обрывает ее Туманов, и Сашка замирает на полуслове. — Но ведь у вас, — выдыхает она, хотя обычно не решается спорить с Ним, но только не в случаях, когда это касается его здоровья, здесь она готова пререкаться, отстаивать свою правоту, а то Сокровище с собой такого наделает. То схомячит не то, то утащит у нее из–под носа, что тот непослушный пудель. — Я прекрасно знаю, что у меня, — отвечает Туманов, и Сашка слышит в его голосе явное раздражение. — Ведь ты не перестаешь мне об этом напоминать. Это совсем не похоже на него, и Сашка не находит, что сказать. — Всеволод Алексеевич, давайте проверим… — может, что-то с сахаром? Точно отказ от завтрака не доведет его до добра. — Дать тебе лапку, Сашенька? — он впервые называет ее, как обычно, но вкупе с издевательским тоном звучит, как пощечина. Туманов встает с явным усилием. Наверное, колено болит, на автомате думает Сашка, ей хочется метнуться за мазью, но она остается на месте, чувствует, ее Божество еще не договорило. И точно, Туманов подходит к окну и опирается на подоконник. — Мне это осточертчело. Сашка не решается спросить «о чем вы», она чувствует, не договорил. Она уже научилась предугадывать все его желания, растворяться в нем, но сейчас Сашка чувствует, что он ей скажет нечто такое, что сломает ее систему, и она не сможет угодить ему. — Мне осточертело чувствовать себя твоим домашним питомцем, Саша. Он зол. Но звучит устало. Сашке кажется, это дурной сон, это хуже всех капризов Сокровища. — Как вы можете такое говорить? — ей кажется, она говорит с искренним возмущением. Чтобы она, его! Да он для нее! — Я говорю как есть, Саша. Александра Николаевна, — он усмехается, но снова мрачнеет. Поворачивается к ней. — В кого ты меня превратила? Ты когда-нибудь слышала себя, когда ты со мной разговариваешь? Дайте лапку, поверните мордочку. Мне осталось от тебя услышать только «хороший мальчик»! Сашка хочет вскочить и кричать. «Как вы не понимаете, это потому что я люблю вас! Я забочусь о вас!» — Если вам это не нравится…– говорит она, но получается жалкий лепет. Она тушуется. Она не понимает. Она ведь так добра и внимательна к нему, разве был к нему кто-то так чуток? Зарина? А, может, его урод-директор? — Мне много что не нравится, Саша. Не подумай, что я не благодарен тебе. Ты всецело выполнила свой врачебный долг, — Туманов использует тот тон, который обычно приводит Сашку в странный волнительный трепет, так он обычно отчитывает нерасторопный персонал, охамевших продавцов, это только начало, и сейчас он разгонится и выдаст весь список претензий. И когда это направлено на нее, Сашке хочется сжаться в комочек и заскулить. — Но жить я так больше не могу. Я гибну, Саша. В этом городе. В этом доме. Без действия, без работы. С тобой, — припечатывает он. Сашке кажется, она совсем не узнает его. Это не ее Туманов! Он никогда не разговаривает так, никогда не говорит ей таких вещей. Это злой двойник, занявший его место. Может, она еще спит? Да, точно, спит. Вот только бы проснуться. Пусть настоящий Севушка позовет ее, и она вскочит ему на помощь и забудет этот кошмар. А этот все продолжает. — Я чувствую себя похороненным заживо, Саша. Чувствую себя так, как будто я уже умер, ты все равно смотришь на меня так, как будто готова оплакать в любой момент. — Это не так, — лепечет Сашка, но чертов эмпат видит ее насквозь. Кончено, она думает об этом слишком часто, но она не желает ему смерти. Она для нее — все! — Я, честно говоря, так искренне рад, когда меня куда-то приглашают, когда я мог выступить хоть под фанеру, пусть, — решительно отрезает он. В голосе нотки «властной звезды», как зовет их про себя Сашка. — Но вам нельзя! — она решается спорить. — Вас это выматывает, у вас сахар, у вас астма, я сама каждый раз старею на несколько лет, когда мы все-таки куда-то едем! Как он не понимает? Все что она делает, она делает это ради него! — Я не скрою, было такое, когда я не был готов к гастролям. Когда я был не у форме. Я и сейчас уже на такое не способен, — здесь Туманов соглашается с ней. — Но пусть я лучше, я не знаю, умру на сцене, чем так. На привязи. — Вы меня в чем-то обвиняете, Всеволод Алексеевич? — хотя он только и делает, что обвиняет. Лишь один маленький намек на благодарность. И так всегда, как с теми цветами, что она подносила ему на концертах, не замечает, воспринимает, как должное. — Что ты, девочка, — и это обращение Сашку тоже больше не греет, — разве что себя виню за глупость. Наверное, ты себе уже успела что–то придумать, построить планы? Прости, я был слаб, не иначе кислород до мозга не доходил, когда позволил увезти себя сюда. — Саша, я знаю, ты думала, так будет лучше для меня. Но я повторяю тебе еще раз, — он так долго говорит, что уже немного задыхается. У Сашки в мозгу бьется «ингалятор, ингалятор», но Всеволод Алексеевич не думает прекращать речь. — Такая жизнь не для меня. Я привык к движению, я привык к новым впечатлениям. А ты хочешь, чтобы я целыми днями сидел перед телевизором и ждал, когда меня покормят. Не спорь, Саша, я даже до магазина не могу дойти сам и продукты выбрать, ты кидаешься наперерез. Скажи, ты так за меня боишься или прячешь от всего мира? — Конечно, я боюсь за вас! — Сашка вспыхивает. Как он мог думать иначе? — А если что-то случится с вами? Что будет со мной? — она говорит горячо и искренне, но у Туманова вдруг делается такое нехорошее ехидное лицо, словно она попалась, сама захлопнула капкан. — Именно, Саша. С каких пор все это стало о тебе? — Это никогда не было обо мне! — несмотря на только что заданный ей вопрос, Сашка не видит противоречий. И ей обидно, обидно до злых слез, что он это не понимает. — Да я всю жизнь жила ради вас! Я выбрала направление учебы из–за вас, я в свободное время занималась вашим сайтом, хотя мне никто не платил, я старалась не пропускать ни одного вашего концерта, куда могла приехать, — она может долго перечислять, но Туманов останавливает ее жестом. — И я должен сказать тебе спасибо? Что ты прожила свою жизнь чер–те как? — Почему? — тут же возражает Сашка, но Туманов перебивает ее снова. — А если это была хорошая жизнь, почему ты возмущена? В любом случае, какая бы она ни была — я тебя об этом не просил. Я тебя знать не знал, — припечатывает Туманов. Сашка пытается понять его эмоцию. Это что-то между…презрением и жалостью? Как будто до этого у него не было очков под рукой, а теперь он обнаружил рядом с собой какую-то мелкую уродливую букашку, которую вот-вот прихлопнет, причем скорее из милосердия. — Я не ожившая мечта, Саша. Я обычный человек, и я не обещал исполнять твои фантазии. Ты построила жизнь вокруг меня, устроила какой-то культ? Это скорее пугает, чем впечатляет. Ты думаешь, теперь ты должна получить…как это? Справедливое вознаграждение за твои страдания? Он переводит дух, все-таки нужен ингалятор. Сашка давно не видела его таким распалившимся. — Я не страдала, — она уже шепчет. Если она заговорит, голос сорвется. — Я не просила награды, — ведь близость с ним и есть награда, о чем ей еще просить? — Но ты же так любишь страдать, Саша, — теперь Туманов говорит вкрадчиво. — Ты ведь не можешь ничему порадоваться, ни одной простой вещи, ты замечала это за собой? Ты думаешь, тебе это не к лицу или ты просто не умеешь? Сашка не понимает. И смотрит на него, не может отвести взгляд, Туманов ее словно гипнотизирует. Тот начинает медленно ходить по комнате. — Я почти уверен, что тебе кажется, что если ты улыбнешься, ты нарушишь какой-то закон мироздания. Тебе никогда ничего не нравится. Я ведь поначалу был не против показать тебе что-то, взять тебя с собой, я думал, тебе будет интересно посмотреть на памятные для меня места. Но ты даже не смотришь, ты не получаешь удовольствие. Ты постоянно ищешь, к чему придраться, тебе хочется быстрее увезти меня обратно в Прибрежный и сдувать с меня пылинки, я не прав? У Сашки не находится сил сказать «нет». Что она может с собой поделать, если ей действительно хочется спрятать Сокровище ото всех? Столько лет она делила его с другими фанатками, была лишь одной из многих, мирилась с его женой, разве она не заслужила немного счастья, ее личного, только для нее одной? Сейчас она в такой панике, что даже не может проанализировать, что ее мысли — прямое подтверждение того, что только что Туманов безжалостно наговорил о ней. — В общем, Саша, — Туманов понимает, что не дождется никакого ответа, да он ему и не нужен, он знает, что прав. — Завтра я улетаю в Москву. И я полечу один. — Этот климат убьет вас, — Сашка цепляется отчаянно, ищет ту самую спасительную соломинку, — вы не сможете без ухода. А если вам что-то понадобится? Все, чего она когда–либо хотела — это быть нужной ему, и если ее предназначение заключалось в том, что облегчить его болезни, чтобы быть рядом, пускай так. Раньше он не замечал ее, не хотел бы ее любовницей, тем более женой, но он не может отобрать у нее это! Она думала так ровно до сегодняшнего дня. — Перестань. Перестань делать мои проблемы своими, — отрезает Туманов. — Формально я больше не твой пациент. А ты не моя сиделка, и не мой опекун. Кстати об этом, я буду с тобой честен, я нашел женщину, которую найму на это место официально. Она начнет работать, как только я вернусь в Москву. Может, я стар, слаб и болен, — он почти издевается над ней, — но я могу принимать решения самостоятельно. — Вы не можете, — у Сашки по лицу текут слезы. Обычно она не плачет при нем, сбегает на крыльцо, но сейчас ее так трясет, она и шагу бы не ступила, чтобы не подкосились ноги. — Не можете так поступить. — Не могу на основании чего? Того, что я…самый важный человек в твоей жизни? — Туманов качает головой. Он безжалостен. Он режет ее без ножа. — Прости, Саша. Ты хороший человек, — он что, делает ей чертово одолжение, пытается подсластить пилюлю. — Но я все решил, и я никогда ничего тебе не обещал. Завтра мы с тобой попрощаемся. Сашке кажется, что сердце у нее остановится, что это у нее астма, и прямо сейчас она задохнется от приступа. Она силится ответить, из горла вырывается булькающий звук, она давится, ощущает почти физическую боль. — Не убивайся так, — советует ей Туманов. — Тебе тоже будет лучше. Легче. Сколько тебе лет? Сорок? Никогда не поздно начать заново, милая. Лучше бы он этого не говорил. Откуда она знает, как начать заново, она ничего не знает о себе! Она жила им, она пробовала то, что любит ОН, она читала книги, которые советовал ОН, она одевалась подобному своему КУМИРУ. Она готова была служить ЕМУ до конца жизни, черт возьми, чтобы в ней был гребаный смысл. Сашка не успевает заметить, как Туманов пересек почти половину комнаты. Он собирается уйти в спальню. — Всеволод Алексеевич! — зовет она, в ее голосе такая боль, такая мольба, но он абсолютно закрылся, ему уже нет дела. — Не ходи за мной, — бросает Туманов, и его холодного спокойного приказа достаточно. Сашка стоит в оцепенении, пока не слышит, как за ним захлопывается дверь. Ее жизнь только что разбилась на тысячу осколков, и это в тысячу раз хуже, чем все, что Туманов делал раньше, и что когда-то казалось ей крахом. Он обманул ее ожидания в последний раз, и столь жестоко, что Сашка не знает, что с ней будет завтра. Она либо умрет на месте, либо вцепится в его чемодан, переживет еще унижение, но не выпустит его из дома. Сашка садится прямо на пол и, уже не сдерживаясь, воет и скулит, как раненое животное, эти звуки слышно и в других комнатах. Народный артист собирает свои вещи под самый странный в его жизни аккомпанемент.