(Не)так, как должно быть

Тсукишима считает себя самым обыкновенным, даже возможно немного заурядным, человеком, который вполне заслуживает соответствующую ему же спокойную и ничем не разбавленную жизнь. И, благо, тихие школьные дни проходили как им и подобает: совершенно умиротворённо, без лишних волнений, что даже некоторые не шибко умные одноклассники не портили настроение своим громким ржанием и совершенно неуместными шутками. Кей никогда не был социофобом или крайне не предрасположенным к общению человеком, о, нет, сам он не раз становился тем самым катализатором, который всегда доводил других до точки кипения, но при этом мог успешно избежать драк и остальных массовых потасовок. Просто он чисто физически не переносил тупоголовых идиотов, психологическое «Я» которых превышало все допустимые нормы этики. И морально опускать на колени таких «альфа-самцов» Тсукишиме доставляло настоящее удовольствие, хоть он и предпочитал делать это нечасто и только при необходимости, ведь и его социальная батарейка имела обыкновение садиться либо же отрубаться на полную, а ставить на место всяких идиотов крайне утомительно. Единственный человек, который не проедал мозги своей болтовней, был его друг детства. Ямагучи искренне любил этого ходячего сарказма, совсем не обращая внимание на тяжёлый характер и вечно недовольную гримасу отвращения ко всему происходящему, и Тсукишима ценил это в нём, по своему проявляя признательность за заботу. Тадаши всегда говорил, что Тсукки на самом деле добрый и внимательный к близким для него людям, просто не всем позволено понять это. Либо же они никогда по настоящему не хотели понять, ведь всегда же легче обвинить крайнего в своих неудачах. Сколько людей вскоре отворачивались от «солёного и мерзкого» Кея, даже не удосужившись заглянуть немного глубже колючей обёртки. И парень принимал это, как полагается подобным ему, с высоко поднятой головой и холодным взглядом, так, чтобы никто и никогда не узнал, что внутри его грудной клетки всё ещё треплется что-то тёплое, ранимое и не до возможности хрупкое, что-то, что нельзя показывать другим из-за страха быть сломленным раз и навсегда. Он просто боялся, отчаянно не хотел, чтобы кто-то узнал, что даже в таком ледяном парне есть проплешина, которая может пропустить через себя лишнее, запретное и позволить затронуть его до сих пор живую, горячую, яркую, жаждущую общения и любви сторону. И Тсукишима закрылся, оголил лишь часть себя, — едкую, озлобившуюся и непроницаемую, — которая доставляла всем нежелательным боль и обиду. В такой переломный момент своей личности, Кей чувствовал себя плохим, не таким, как остальные подростки, слишком жгучим, слишком жестоким и неразборчивым в обращениях, слишком… И тогда в его жизни появился лучик света в лице Ямагучи. Свалился он слишком неожиданно и обескураживающе, окружённый какими-то заводилами класса и едва сдерживая слёзы обиды, вытирая краем рукава кровь из носа. Тсукишима никогда не отличался излишним желанием выделиться среди толпы и блеснуть геройством перед восхищёнными лицами других, но зелёные глаза напротив, смотрящие на него с надеждой и неозвученной просьбой о помощи, заставили его кроссовки неприятно скрипнуть по земле и остановиться перед компанией типичных задир-плохишей, которых обычно показывают в сериалах и американских фильмах. И, конечно, фальшивая уверенность в своей непобедимости этих придурков спала сразу же, как только в поле их зрения показался мальчик, возвышающийся над ними почти на две головы. — Отстой, — их окинули скучающим взглядом, то ли разочарованным от их собственной трусости перед кем-то более сильным, то ли и вправду не находящим в этой ситуации чего-то действительного стоящего для себя. Мальчишки переглянулись, недовольно, но всё также опасливо косясь на белобрысого дылду, как бы оценивая возможность попасть под кулак устрашающего парня, напоследок пнув рюкзак веснушчатого мальчика, покинули площадку. Устремлённый благодарный взгляд и это странное, по-детски наивное лицо непривычно смущали, сбивали с толку: нечасто кто-то смотрел на Кея без эмоций злости и раздражения, а тут ни намёка что-то плохое. Даже обычного лебезения перед устрашающим Тсукишимой не было, ведь реально существовали те, кто считал, что ему приносит удовольствие ощущать страх других. Глупо. И слишком обыденно. А этот пацан вызывал интерес. И, наверное, это был первый раз, когда он открыл кому-то затворки своей души, позволил заглянуть в самые запретные секции, куда простому смертному вход был строго запрещён. И именно тогда Тадаши узнаёт, что злой-грубый-Тсукишима-Кей любит динозавров, в тайне от всех покупая их в детском магазине и глухо-наглухо запирая потом в своём шкафу дома. Он узнаёт, что холодный саркастичный блондин очень любит клубнику, и, когда Ямагучи приносит ему в школу клубничные печеньки, Кей становится совсем мягким и ласковым, что, конечно, не видно для других людей, но парень способен увидеть это в глазах его непроницаемого друга. Узнаёт, что он самый первый и, видимо, последний его друг в жизни, поэтому единственной отдушиной для Тсукишимы были наушники и старенький плейер, проигрывающий его любимые и такие привычные для слуха песни. Кей бы соврал, сказав, что ему совсем не стыдно за эту глупую, жалкую сторону себя, когда даже он нуждается в крепких объятьях и горячем какао с приторными зефирками в нём. И соврал бы, если с уверенностью усмехнётся, что не боится увидеть в удивительно доверчивых зелёных глазах Ямагучи разочарование и неловкое желание уйти куда-нибудь подальше от «неправильного» Тсукишимы. Нет, он не боялся. И не боится до сих пор. Но он всегда будет помнить, что врать самому себе — дело последнее и совершенно недостойное. Ирония судьбы или всё-таки здесь и вправду Кей слишком накручивал себя, но Тадаши до сих пор, даже спустя почти семь лет после их встречи, смотрел на него, как в первый раз: открыто, восхищённо и с откровенным желанием. Желанием? Как давно его лучший друг детства вдруг начал проявлять совсем не дружеские чувства? Каким образом Тсукишима допустил симпатию к себе, а то что это была симпатия, он даже сомневался. Хватало лишь красных щёк при слишком близком контакте; глаз, бегающих по всем окружностям, стоит только Кею внимательно посмотреть на него. Наверное, было бы верным решением просто ответить взаимностью, ведь это правильно: добрый и податливый Ямагучи замечательно подошёл бы не терпящему возражений Тсукишиме. Да, определённо, это то, что нужно им обоим. Нужно было. До определённого момента. —Хэй, Очкарик-кун, чего ты такой кислый? Этот надоедливый, невообразимо раздражающий идиот с вывернутой наизнанку кошкой вместо волос. —Тсукки, какой-то ты дохленький, так не пойдёт, тебе стоит больше есть. Да когда же он отвалит наконец? Голова идёт кругом от его постоянных оров на пару с Бокуто. —Не хочешь потренировать с нами блок, Тсукки? И коротышку тоже приведи, вон уж извёлся вконец от желания поиграть. Тц, как же бесит. Он серьезно думает, что Кей придёт к ним по первому зову? Ещё и мелкого возьмёт с собой? Слишком много чести. —И ты готов так просто уступить Хинате место лучшего блокирующего? Кажется, я тебя переоценил, Очкарик-кун. Кусок провоцирующего дерьма, вот ты кто. И почему только я на это ведусь? —На улице прохладно, смотри не простуди свою аристократическую задницу, мистер Недотрога. Будто тебе не плевать на моё состояние. Не строй из себя добродетеля, придурок. —Кенма хотел сгонять в соседний магазинчик сладостей, давай с нами? Все равно ничего, кроме наушников, тебя не занимает сейчас. Сладости? Ты правда думаешь, что я совсем ничего не понимаю? Какие нахер конфеты, если твой пудингоголовый друг даже не любит сладкое? —Я так и знал, что ты не откажешься прогуляться со мной, Тсукки! Что. Неизвестно, что шокирует больше — коллективный поход в магазин, внезапно превратившей в прогулку-недосвидание с этим болваном или моё же согласие на всю эту авантюру. Опрометчиво и максимально глупо. —А ты оказывается не такой строптивый, когда тебя обнимают. Так любишь прикосновения? Или дело во мне? Как можно докатиться до того, чтобы позволить лапать себя всяким извращенцам? И получать ещё от этого удовольствие. Так низко он никогда не падал. —Ты очень мило краснеешь, Тсукки. Я настолько смущаю тебя? Конечно, смущаешь, придурок недоношенный. Нужно же было не рассчитать силы и налететь на меня, уже буквально сбивая с ног, впритык оказываясь с моим лицом. —Тсукки, ну не будь ты такой злюкой, ответь мне уже, — говорит нарочито плаксиво, чуть отстраняясь, чтобы снова впиться в губы поцелуем. Крепкие руки блуждают по худощавому телу через ткань спортивок, кончиками пальцев прикасаясь к голой коже, проглядывающей через задравшуюся футболку. Его пальцы обжигают, оставляют почти ощутимые следы, и Тсукишима, рвано вздохнув, дёргано поддаётся вперёд, всё ещё не веря в свою удивительную податливость. Горячие сухие губы целуют местечко под ухом, и волна сильных мурашек проходится по всему телу, заставляя вздрогнуть плечами и затаить дыхание. Кажется, Куроо тихо смеётся где-то далеко за гранью сознания, потому что сейчас Кей сосредоточен только на чужих ладонях, резво бегающих по его впалой груди, иногда несильно царапая ногтями, оставляя едва различимые полосы. Его целуют, целуют везде и всюду, докуда только можно дотянуться, попутно одёргивая резинку спортивных шорт вместе с нижним бельём. И опять Куроо находит все его уязвимые места и совершенно бесстыдно и жестоко пользуется этой властью. Его губы ощущается во всех точках одновременно: шея уже тянуще болит от мелких покусываний, и Тетсуро стремится загладить свою вину, кусая за плечо, широко лизнув в качестве извинений. Тсукишима сдавленно охает, когда парень перебирается ниже, к животу, сильными движениями оглаживая едва имеющийся пресс, и проводит языком мокрую дорожку вокруг пупка. Это щекотно, просто нестерпимо щекотно и некомфортно от всей неловкости ситуации, поэтому Кей втягивает живот и грубо отпихивает от него лицо Куроо. И тут же жалеет о своём решении, когда обиженный Тетсуро цепко ухватывается зубами за внутреннюю часть его правого бёдра. У него зубы что ли прорезаются?! Иначе объяснить дикое стремление кусать все подряд Тсукишима не может. Он тянет за чёрные мягкие волосы, стараясь как можно безболезненнее для него самого оторвать это плотоядное существо от своей пока ещё целой конечности, но на этот раз Куроо перехватывает его запястья и резко скидывает на спину. Его тело прижимает своим, извините, совсем небезобидным весом к спортивному матрасу, и Кей тихо шипит от внезапно навалившейся на него тяжести. Воздух перехватывают прямо у самого входа в лёгкие, и Тсукишима чувствует лёгкое удушение, граничащее с тянущей болью на бёдрах. Это должно приносить дискомфорт и желание отстраниться, но тело реагирует на это удивительно противоположно, жадно поддаваясь наверх, выгибаясь до хруста в позвоночнике, ближе к чужим губам, ближе к сильным рукам, ближе, ближе, ближе ко всему Куроо. И от такого становится едва ли не физически стыдно. С каких пор явный девственник-меня-не-интересуют-ваши-похотливые-мыслишки-Кей так явственно и с завидной отдачей реагирует на то, что его едва не обгладывает какой-то левый человек. Ну, может с левым он немного переборщил: всё-таки Куроо никогда не был ничего не значащим незнакомцем, хочешь не хочешь, а вряд ли кто-нибудь будет иметь смелость назвать кого-то вроде Куроо просто второстепенным персонажем в своей жизни, но это всё равно ничего не меняло в данной ситуации. Хотя может как раз этот факт и менял всё в корню. Не стал бы Тсукишима проявлять слабину при ком-то другом, помимо Тетсуро, а значит, этот парень являлся редким исключением среди других людей, как и Ямагучи. То есть, Куроо вызывает в нём какие-то иные чувства, нежели должен? Куроо? Это огромное, невыносимо раздражающее детище с каплей действительно умных мыслей и морем совершенной наглости и самолюбия? Серьезно? Кею определённо нужно понять, в какой момент жизни его вкус испоганился настолько жутко и сильно. Хотя… Ловкие пальцы касаются основания члена и юрко скользят до самого конца, размазывая под собой сочащуюся смазку. Тсукишима недовольно выдыхает, хмурясь и, насколько это возможно в его лежачем положении, выпрямляясь на матрасе. От паха щекотными волнами разливается удовольствие, электрическим зарядом накаляя подрагивающие ноги и заставляя их раздвигаться ещё шире. Здравый смысл упрямо кричит о ненормальности всей сложившейся ситуации, о более чем плачевном положении самого Кея и о том, что так поддаваться Куроо и позволять ему вытворять с собой такое, — просто верх извращения, и самому парню должно быть стыдно за свою возмутительную распущенность, но… Но почему бы один раз не думать ни о собственной гордости, ни о достоинстве, ни об этом самом здравом смысле. Хотя бы раз в жизни не думать ни о чём и охотно поддаться юношескому всплеску гормонов, не чувствуя за собой угрызений совести. И от этого осознания секундной свободы внутри начинает бурлить кровь, биться о стенки сосудов, с яростью требую вырваться наружу, и Тсукишима сам поддаётся наверх и, наверное, чисто инстинктивно находит лицо брюнета, хватая его обеими ладонями за скулы и без особых прелюдий глубоко целует. Лицо напротив немного вздрагивает от видимого удивления, но в Куроо быстро успокаивается и кладёт руки на его талию, крепко прижимая к себе. Тсукишима разочарованно фыркает в поцелуй, вдруг понимая, что его опять с силой прижали к горизонтальной поверхности только уже без шанса вырваться из кольца объятий. Видимо, не в этот раз ему доминировать. Его тело сжимают настолько, что рёбра готовы беспомощно хрустнуть под давлением другого человека, и Тсукишима с силой ведёт ногтями по чужому затылку, давая понять, что он, вообще-то, не игрушка резиновая, а вполне себе живой и способный вот так беспомощно хрустеть костями человек. Куроо виновато расслабляется хватку, чтобы в тот же момент, приподняв его поясницу, ухватиться за упругие ягодицы, сжимая и совершенно беспардонно жмякая их на манер пластилина. Тсукишима возмущённо задыхается вначале от того, что его так активно лапают в таких-то неприличных местах, а потом ещё более возмущённо, когда понимает, что нижняя его часть реагирует на это непростительно предательски, истекая смазкой ещё обильнее, чем до этого. О Боже. Куроо это замечает и ехидно смотрит на него снизу верх, как бы между прочим обхватывая длинными пальцами ещё и худые бёдра. Кей мог бы пошутить про «до смешного» излишнюю тактильность этого парня, но понимая, что сам сейчас плавится от этой самой тактильности, предпочитает благоразумно промолчать. Наверное, тратить остатки пока что ещё оставшейся способности трезво мыслить на такую чушь — настоящее кощунство, особенно когда на члене ощущается горячее дыхание и скользкий язык мягко обволакивает слишком чувствительную головку. Ноги дрожат в нетерпении, и Тсукишима тратит весь свой скромный запас моральных сил, чтобы не схватить его за тёмные волосы и не насадить до конца в желании получить хоть какую-то разрядку. И сам же Куроо прекрасно понимает, что парень перед ним уже давно отбросил к чёрту все свои принципы и ограничения и просто отдаётся ему, раздвигая ноги, молча прося помочь справиться с возбуждением. И этот же гад совсем не спешит, медленно проводя кончиками пальцев по стволу, едва касаясь языком кончика, почти осязаемо чувствуя чужую дрожь яростного желания. Блять, чтоб тебя выебали коты, неблагодарный ублюдок. Вот доверяй так людям, а потом мучайся со вставшим членом и одним мудаком между своих ног. Чужая рука наконец сдавливает член и чувственно проводит вниз и верх, и стон сам по себе выходит из плотно стиснутых зубов, растворяясь в душном воздухе этого тесного помещения. Тсукишима успевает удивиться неожиданному милосердию со стороны Куроо, раз тот всё-таки решил принести хоть какое-то более ощутимое удовольствие, и даже начинает думать о том, что зря пожелал этому придурку ебли с котами, как вдруг почувствовал странное давление внизу между ягодицами. Что? Скользкий благодаря природной смазки тёплый палец, мягко гладит там, внизу, упираясь в отверстие и медленно входя внутрь, и от этого неосознанно поджимаются ноги, а сердце начинает биться быстрее. Он хочет сделать что?! Тсукишима почти испуганно дёргается назад, стараясь уйти от этих странных касаний, но его крепко держат и заботливо гладят одной рукой по талии как бы в попытке сказать, что всё под контролем. Но проблема в том, что всё под контролем не самого Кея, а парня напротив, и этот самый Кей сейчас паникует так, как до этого никогда не делал. Почему Куроо делает такое с ним? Почему в ожидании приятной и более менее привычной ласки Тсукишима вдруг получает палец в заднице? Как до этого вообще могло дойти? Чужая рука двигается вперёд, и парень чувствует ещё большее давление внутри, ясно ощущая, как чужие пальцы — когда их стало два вместо одного?! — растягивают узкие стенки. Тсукишима морщится и пытается глубоко вздохнуть, чтобы придать себе хотя бы немного спокойствия и трезвой оценки ситуации. Но какое тут вообще может быть спокойствие, когда тебя, чёртового девственника, который и порно-журналы в руки то никогда не брал, хочет трахнуть другой парень, причём совершеннолетний и куда более опытный, чем он сам? Нет, когда Кей соглашался — ладно, ни на что он не соглашался, просто Куроо слишком наглый в своих желаниях — на то, чтобы тот посвятил его в прелести взрослой жизни, он с чистым сердцем предполагал просто обычную дружескую взаимную дрочку, но совсем, СОВСЕМ, не то, что его лишат девственности во всех местах и сразу. И, конечно, такой непросвящённый в делах интимного характера, он определённо не знал, что его задницу можно использовать в подобных совершенно бесстыдных целях! Поэтому сейчас, ковзаясь по всему матрасу от чего-то постороннего внутри, Тсукишима не мог понять, что же всё-таки он чувствует. Боль, возникшая вначале, в общем-то, особо никуда не ушла, но она кажется почти прозрачной на фоне этих новых странных ощущений. Да, определённо очень странных ощущений. В мозгу ярко голосит диссонанс от присутствия внутри того, чего там изначально не должно быть, и это приносит дискомфорт скорее больше психологического характера, нежели физического. Но в то же время… Длинный пальцы умело скользят, обхватывая нежные стенки, надавливая сильнее кончиками ещё глубже, заставляя тело человека внизу ёрзать сильнее, и непонятно от чего именно: из-за желания уйти или закрыться от касаний или желания ещё большего контакта. Тсукишима замирает, когда чувствует непривычную чувствительность внутри себя рядом с пальцами брюнета. И пальцы надавливают всё ближе с этим странно-чувствительным местом, нагоняя на Кея панику, даря слепую уверенность в том, что если этой точки коснуться также сильно и полностью, то случится что-то страшное. Куроо смотрит на него слишком проницательно, замечая тяжёлое дыхание, яркие красные пятна на обычно белой коже и нервное движение бёдрами, когда он ведёт рукой глубже, и легко улыбается. Это слишком красивое, слишком далёкое, слишком недоступное зрелище для простых смертных — видеть раскол привычной холодной маски одиннадцатого номера Карасуно и его надломленные брови, большие глаза, напряжённо смотрящие вниз на его, Куроо, руки, подрагивающие острые плечи и красные-красные кончики ушей. Парень дёргается и широко — неверяще — смотрит смотрит на него и, тут же запрокинув голову назад, открывая белую шею, протяжно мычит, стараясь закусить губы, плотно сомкнуть зубы, чтобы не пропустить этот постыдный звук, но Тетсуро сильнее давит на заветную точку внутри, посылая по оголённым нервам неконтролируемое удовольствие прямо в мозг, и Тсукишима уже стонет, не скрываясь. Куроо голодно смотрит на это, чувствуя непреодолимое желание быть на месте своих пальцев, и собственные руки едва слушаются, резанными движениями расстёгивая ремень и тёмные джинсы. Тсукишима чувствует образовавшуюся пустоту и с удивлением замечает раздражение тем, что парень напротив так не вовремя оставил его одного со своим возбуждением. Он приподнимается на локтях, но тут же падает обратно, когда ладони напротив хватают под коленями и раздвигают ноги, держа их навесу. Немного растерянный, но всё такой же хмурый и вызывающий Тсукишима возбуждает воображение, и Куроо правда хочется укротить этого чересчур строптивого человека, поэтому он входит резко, одним махом, не имея даже мысли о том, чтобы предупредить того о своём первом толчке. Блондин откидывает вниз, теснее прижимаясь к матрасу, напрягаясь всем телом, и, не сдержавшись, почти воет от переполнявших чувств. И даже не ясно, каких чувств было больше: боли, стыда, наслаждения, нетерпения, но прямо сейчас Тсукишиму буквально наполняет эта адская какофония, трахая, совершенно не жалея, и задирая его бёдра выше, раскрывая шире, сжимая сильнее, чем нужно. Кровь бьёт в голову, и почему-то он начинает чувствовать себя счастливее обычного вот так, пока его берёт, целует, обнимает, кусает кто-то другой. Не кто-то другой. Куроо. Куроо его целует нежно, извиняясь за излишнюю грубость, проводя горячим языком по языку, унося его сознание куда-то далеко. Куроо его обнимает, до хруста, почти до удушения, но так, как может только он — со всей искренностью, желанием, любовью. Куроо, именно Куроо, сейчас впервые берёт его, старательно готовя вначале, терпеливо растягивая, не обращая внимания на собственное возбуждение, а сейчас получая свою заслуженную награду, когда худые бледные ноги обвиваются вокруг его спины, позволяя входить глубже, грубее, отдаваясь полностью без остатка. Тсукишима отдаётся не кому-то. И даже не Ямагучи. Нет. Так доверяет он только Куроо, доводя и его, и себя до яркой эйфории, до красивых звёзд перед глазами, до невыносимого жара тела, до красивого долгожданного конца. Их голоса сливаются в один, и в этот момент становится так хорошо, что глаза сами закатываются, губы тянутся к чужим губам, соединяясь, образуя одно, общее, горячее дыхание. И реальность сейчас кажется невообразимо прекрасной, жизнь вновь обретает краски и интерес, когда они оба, двигаясь навстречу друг другу, доходят до точки невозврата, отдаваясь оргазму раскрыв объятия. … может их встреча и не была такой уж ошибкой. ………………………………………………………………………………………………………………………… Это даже не смешно. Вот ни капли. Как очередная поездка в лагерь обернулась всем этим, Кей предпочитал не думать: всё-таки психологическое здоровье куда важнее никому ненужных самокопаний. Ещё более ужасающее произошло, когда Куроо поцеловал его прямо во время матча перед всеми командами, очевидно желая раз и навсегда показать их отношения (отношения? и когда это Тсукишима стал таким покладистым, что даже не возражал против этого). Кей думал, что хуже раскрытия отношений с таким болваном хуже и быть не может, но по-случайности наткнулся на Ямагучи. Тот стоял поодаль от своей команды, почти незаметно для других дрожа всем телом, глядел на это дебильное представление широко распахнутыми глазами. Конечно. Это же было очевидно. И почему только Тадаши удивляется сейчас так, будто не знал обо всём с самого начала. Пропадающий на дополнительных тренировках лучший друг и вечно мотающийся за ним первый номер Некомы — выглядело, как минимум необычно. Вытащить Тсукишиму из комнаты во время его законного отдыха было делом почти невозможным, если, конечно, дело не касалось его напрямую или Тадаши не требовалось помощь. Да, такое выделение среди остальных льстило и приятно отдавалось где-то внутри, поэтому понимание, что его нелюдимый и холодный друг наступает себе на горло ради кого-то другого, больно бухнулось куда-то на дно сердца. Это комически смехотворно, что Ямагучи тратил столько сил и времени на то, чтобы завоевать доверие и внимания Тсукки, а какому-то Куроо-сану хватило всего двух поездок в общий спортивный лагерь и месяц времени. Но даже так он чувствовал острую иглу ревности и тупую боль в области груди, разрастающуюся новой волной, когда Тсукки оглядывается на него. В его глазах тоже шок, злость за переход личных границ и вина, не видимая и не предназначенная никому, кроме самого Ямагучи. Тадаши жмурится, промакая влажные глаза, — и перед Тсукишимой вновь та самая добрая, понимающая и успокаивающая улыбка. Перед глазами проплывает воспоминание о матери, которая несмотря на все колкости и несдержанную грубость младшего сына, улыбалась всегда так тепло и любяще, что каждый раз сердце обхватывали железные тиски стыда и разочарования в самом себе. Тупая боль, отдающаяся волнами где-то за рёбрами, бьющаяся о грудную клетку с такой силой, что хочется взвыть от беспомощности и отчаяния. Почему осознание того, что его холодного и жёсткого друга смог открыть кто-то другой, даже почти не прилагая особых усилий, сейчас чувствовалось особенно сильно. Конечно, Куроо никогда не понять, каково вылезать из собственной шкуры, чтобы увидеть хотя бы прозрачный намёк на улыбку в лице вечно недовольного и закрытого Тсукишимы, Ямагучи в этом уверен. Этот парень явно не похож на тех, кто бы стал прогибаться для удовлетворения другого и уж точно не собирался и не смог бы вытащить Кея из его депрессивного состояния, которое Тадаши застал, когда начал сближаться с ним, ещё учась в средней школе. Да и сам Куроо выглядит, как человек не лучших принципов, кого обычно женщины почтенного возраста называют «прохвостом», пригрожая пакетом с дешёвыми продуктами. И он определённо не способен на серьёзные чувства. В этом Ямагучи не сомневается. Так почему же всё вышло таким пренеприятным образом для него самого? Не мог же он так ошибиться, уверенно убеждая себя всё это время, что Тсукки принадлежит только ему, ведь кто же позарится на такого сложного в общении человека, как его лучший друг? Видимо, побыть крутым собственником, как в популярных сериалах для девчонок, ему не удалось, раз он прогадал сразу в обоих случаях. Не то что бы Тадаши никогда не мог об этом думать, но он не предполагал, что сближение Тсукки с кем-то помимо него, окажется таким важным и кардинальным, что теперь Ямагучи будет стоять в тёмном коридоре, всё ещё ошарашенный и глубоко поражённый таким предательством. Предательством? С каких пор он присваивает Тсукки себе словно вещь, — узнал бы его мысли Кей, прибил бы — с каких пор он стал таким ревнивым? Неужели родители правы, и общение с Кеем начало плохо на него влиять? Нет, нет, винить сейчас единственного друга в своём же эгоизме так неправильно и совсем не по-дружески. А Ямагучи сделал слишком много для того, чтобы Тсукки начал ему доверять, и всё это испортить, предать дорогого человека, не принять его выбор — для Тсукишимы, только начавшего открываться кому-то кроме его лучшего друга, будет убийственным. А вместе с ним умрёт и Тадаши. Глаза жгут горячие слёзы, и белки раздражатся ещё больше, когда он прикрывает веки, чтобы смахнуть солёные капли. И сейчас, стоя перед человеком, который любил тебя вопреки паршивому характеру, Кей чувствует противный комок вины и отчаяния у себя в горле и поддаётся назад, отталкивая от себя наглого Куроо, и быстрым шагом, почти переходя на бег, покидает зал. Остальные или та оставшаяся часть, что уже отошла от шока перед недавним «шоу», удивлённо уставились на то, как обычно не особо активный одиннадцатый номер Карасуно шустро пролетел мимо своей же команды, что-то кричащих ему вслед Дайти и Сугавары, а также сорвавшегося за ним капитана Некомы. Ямагучи опустошенно выдохнул. Всё хорошо. Раз Тсукки сделал свой выбор, то он примет его любым.