Человек, что казался себе богом

      Ограничения. Ограничения мышления; ограничения действий. Ограниченное сознание. Всё вокруг полно ограничений. Кому-то это понравится. А кто-то, больно свободолюбивый, начнет бессмысленную борьбу с пустотой. Он будет выглядеть нелепо и тем самым нагонит на себя лишь больше рамок.       Ха.       Это нелепо и до боли трагично. Люди берут на себя слишком многое. Считают себя слишком могущественными. И это выглядит ужасно грустно. Жалко.       Люди нелепы. Люди высокомерны. Люди глупы.       Я ненавижу людей. Ненавижу их мысли. Ненавижу их компанию. Ненавижу то, что считают они себя равными Богам.       Равными…       Темнота. Взрыв. Размытое пятно. Одно следует за другим. Это непрерывная цепь, что собой образует новые, открытые для очередных повторов и преобразований события. Так было, так есть и так будет всегда.       За взрывом следует взрыв; За гибелью следует гибель; За яйцом следует курица, а за курицей яйцо.       Я презираю сие рутинное повторение. Презираю бессмысленную борьбу и повторения. Презираю людей, что пытаются свергнуть рутину эту.       Я презираю людей.       Но даже богам недоступно изменение чего-то столь необъятного как общество и столь безграничного как бесконечные возможности повторений и варианты их развитий. Ведь за взрывом следует взрыв, а за яйцом следует курица.       Что-то холодное. Что-то глубокое. Что-то скользкое. Что-то грязное.       Грязное и порочное, подобно рождению. Холодное и пугающее, подобно смерти.       Что-то…       Покров сна и сопровождающая его мгла были разорваны очами человека, прежде наслаждающегося дуэтом этим (?). И комната встретила того крайне не гостеприимно.       Холод, что сочился из непрочного окна времён лихих девяностых, наполнял помещение. Мерзкое, пропахшее алкоголем и сигаретами помещение. Кстати говоря, даже постоянный сквозняк не был способен избавить это место от смеси неблагоприятных запахов. А жаль. У него были предпосылки и возможность стать чем-то не бесполезным.       По комнате прошелся скрип кровати. На стене с белыми обоями образовался силуэт человеческой тени. А после, силуэт этот чуть потряс головой.       Ноги опускаются с кровати на холодный пол и, чуть касаясь его, ищут домашние тапочки. Но они снова забились под кровать. Просто так достать не выйдет.       И с этой дискомфортной мыслью человек с растрёпанными каштановыми волосами принудил себя поставить ноги на пол, после вжав голову в плечи, дрожа от мурашек, что пробежали по телу от распространившегося холода.       Еще некоторое время он сидел так, привыкая к утреннему морозу, что был ненавистен ему до дрожи в коленях. Почему же он каждый раз ощущается так мерзко? И почему каждый раз так пробирает… Ведь на улице далеко не зима, а в холодной коммуналке, как бы то ни было порой удивительно, было отопление. Но пожалуй, выяснение причины не изменит чего-либо. А потому, оно муторно и бессмысленно. Как пожалуй и большая часть потока мысли человеческой. Он бессмыслен и трудоёмок. Но при том, увы, безжалостно подвижен и непрерывен. Очередная закономерность.       Поднявшись с кровати, юноша потер глаза, дабы помочь телу своему подготовиться к полноценному пробуждению. После последовали несколько шагов. И вот он уже на другом конце комнаты. Маленькой, неприятной и холодной комнаты, которая к тому же не могла порадовать даже полноценной тишиной. Настенные часы ритмично отмеряли каждую секунду почти незаметным, но все же разборчивым шуршанием. А из-за потертой деревянной двери слышались крики.       Утро начиналось плохо. И увы, было обречено остаться таким.       Взглянув на себя в зеркальную дверь шкафа, к коему изначально и был направлен путь, он вздохнул.       Обыденность. Его внешность никогда не менялась. Он никогда не носил линз. Не красил волос. Даже толком прически не менял. И каждое утро его было обречено начинаться с пустого взгляда в зеленые глаза человека по ту сторону зеркала.       Одно движение и дверца шкафа уже отворена, а зеркало прижато к стене. Юноша бросил краткий взгляд на полки, что были неаккуратно забиты разными вещами, после скинув несколько элементов одежды на пол. Это он и наденет сегодня.       Присев на одно колено, он надел на себя верхнюю часть одежды, а именно однотонную футболку и плотную толстовку с «говорящей» на ней надписью: «Цой Жив». «Кофта, отданная моим двоюродным братом. Я бы не стал покупать такое», заметил парень, параллельно натягивая темные брюки и рукой укладывая взъерошенные каштановые волосы.       Через несколько минут он покинул темную комнату.       Он не желал этого. Он бы хотел остаться в ней всегда. И пускай там холодно. Пускай затхлость и сигаретная вонь не давали ему вздохнуть. Пускай. В этой комнате он находился в одиночестве.       В фактической изоляции от неугодного ему общества.       Оказавшись вне зоны безопасности, он скривился. В нос ударила всё та же смесь ароматов алкоголя и табака. Но на сей раз вонь была в разы сильнее, а так же была разбавлена запахом гнили и сырости. Странно. Квартира вроде не трещит по швам. Дом не деревянный. Порой здесь даже проводятся генеральные уборки. Но даже при том этот запах, это ощущение безысходности и потертости, будто бы засели в стены. Глубоко-глубоко и от того невероятно надежно. И видимо, избавиться от этих факторов — невоплотимая мечта, которой суждено существовать лишь в чьих-то мыслях.       Отбиваясь от стен и отдаваясь звоном в ушах, по квартире, подобно ветру, гуляли крики. С трудом поддающиеся разбору слова, произносимые с целью ранить кого-то или что-то. Стоит заметить, что большая часть слов этих уходила в раздел нецензурной лексики, что, пожалуй, нельзя было назвать удивительным явлением.       Это громко. Это раздражающе. Это мерзко.              Пройдя чуть дальше, то и дело ощущая всю грязь (порой не только физическую, как бы запутанно то не чувствовалось), что скопилась в углах квартиры, юноша повернул голову к арке, что являлась входом на кухню.       Два взрослых человека стояли друг против друга, поливая помоями. Крики, обвинения, ссора.       Женщина стояла у плиты, то и дело всплескивая руками и ударяя грязной тряпкой по собственным коленям, покрытым цветастым фартуком. Её темные волосы с редкими прядями седины были собраны в пучок. Прямо за ней раздавалось шкворчание, сопровождаемое очередным противным запахом. Содержимое небольшой турки для заварки кофе уже давно преодолело границы емкости и ударялось темными каплями о раскаленную конфорку, после сгорая и оставаясь на ней гарью. Быть может, то, что когда-то должно было стать утренним кофе, жаждало сбежать из этого места? Потому и подвергало себя сгоранию, лишь бы не слышать всей той грязи, что раздавалась изо ртов казалось бы приличных людей?       Мужчина, уже почти полысевший и не отличающийся особой привлекательностью, безбожно бранил стоящую перед ним. Разве ль не подобные ему всегда высказывают свою оригинальную точку зрения о том, что поднимать голос, а то и руку на женщину — грех похуже убийства? Конечно же. Но говорить — не значит соблюдать. И потому люди способны лишь на слова. На ложь и лесть. Но не способны на дела, о которых то и дело ладят сами.       Тяжелый вздох.       Почему? По какой причине каждый день имеет свойство начинаться так? По какой причине вынужден я нести такой груз, как отвращение к людям, коих вынужден звать своими создателями? Своими родителями? Неужто такова судьба каждого? Неужто просвещения можно достичь лишь таким методом? — Мерзость, — проговаривает он, натягивая обувь, — никчемность, — произносит он, закусывая губу, дабы не дать воли эмоциям, что наровились выплеснуться изо рта потоком грубости и оскорблений.       Но даже всевышние не всегда терпеливы. Не всегда спокойны и не всегда милостивы. И потому, спустя мгновение поток оскорблений разрывается новым голосом. Увы, значение слова, сказанного им, было утрачено в какофонии сливающихся воедино звуков. Но этого было достаточно для привлечения внимания. И уже через мгновение, когда юноша уже успел юркнуть в приоткрытую им же входную дверь, вдруг раздался звук бьющегося стекла и оскорбление, на сей раз отправленное в его адрес.       Это всё — очередная обыденность, что повлечёт за собой миллионы повторов, отличимых друг от друга лишь малыми деталями из разряда причёски женщины, ругательств, выбранных мужчиной или посудой, что один из них кинет в своего ребёнка.       Лестничный пролёт, лифт, первые этажи подъезда, и он оказался на улице.       Потемневшие листья медленно вальсировали в воздухе, после падая в кучи грязных и гниющих остатков им подобных.       Ветер дул, заставляя погоду ощущаться в разы холоднее, чем она есть на деле. Небо еще не до конца посветлело и от того казалось будто безжизненным. Как много, однако, решает оттенок, правда? Оно ведь лишь чуточку серее, нежели обычно!       Запуская руки в карманы, люди торопились по своим делам. Бежали, спотыкались, вставали и снова бежали… Для чего?       Не знаю. Не понимаю. Но порой, где-то глубоко внутри возникает неутолимое желание понять.       Дорога до места, что каждый день встречает многочисленное количество людей своим обычным видом, казалась бесконечной.       Сжимая в кулаке лямку от тряпичной сумки, юноша старался разбавить скуку свою взглядом в телефон. Пустым, но при этом будто ищущим что-то взглядом. Но наконец, дорога была завершена.       Школьные ворота были по-обычному открыты. Дети, похожие порой на пустые сосуды, что существуют лишь для выполнения базовых действий, направлялись к ней, порой перебрасываясь друг с другом парой-другой предложений.       Для чего это нужно? Почему не могут они идти в тишине? Для чего призывают тишину, что нависает между ними? Я не понимаю этого. И никогда бы не понял, наверное.       Но… — Крамин! Лëша Крамин! Погоди секундочку!