ненависть не окупается.

у дашика пистолет в руках. как обращаться? пальцы сами снимают предохранитель, дергают затвор. пистолет как ласковое хищное животное, готовое разорвать свою добычу, а после и хозяина, чтобы остаться в полном одиночестве доедать кровоточащую плоть и хрустеть остеонами костей. ненависть не окупается. его руки в крови по локоть, а глаза слезятся от ветра и искрящейся электросваркой тоски. черно-белый сплит, каре, мефедрон в кармане куртки, две красные розы в руке. никита вжимает том достоевского подошвой кроссовки в грязь на асфальте. не преступление и не наказание — так, сверкающее безумство. у дашика игрушка крысы в рюкзаке и еще что-то забытое, скетчбук, недавно выстриженная челка, красные пряди. и еще до этого момента том достоевского в руках. дашик и не помнит, почему они сейчас в каких-то переплетенных закоулках шарахаются от котов. кажется, она сбежала из дома. где-то далеко неумолимо хрипит сирена полицейской машины. пылают гамма с омегой, где-то недалеко блюет лизик прямо на свои же жирные ноги. настик несет крашенную в красный биту с гвоздями, заржавевшими кровавыми подтеками. героин прямо в череп, запах гнили от лизика, звон гвоздей от настика, фиалки от никиты и дашины рисунки разноцветным карандашом. настик с цокотом разбивает зеркало, стоящее возле мусорных баков. — чтобы лиза не начала ныть, — объясняет она, хотя и не требовалось. лизик — огромная, распухшая от гнили, — берет в жирные пальцы осколки зеркального бытия и в очередной раз вскрывает вены. медленно выступает темная гнилая кровь с каплями жира. хочется воткнуть зеркальные кинжалы ей в глазницы или снести тупую башку настиной битой. никита достает небольшой пакетик мефедрона, втирает в кровоточащие десны, отхаркивает кровавую слюну с лепестками фиалок. у неба перерезано горло и распорото брюхо. кровь хлещет прямо из серых туч. стрелка пяти утра застряла на своей давней отметке. воняет мусором и лизой, хотя в принципе не отличается. дашик пинает слабой ногой мусорный бак, бьет по нему еще несколько раз, наконец опрокидывая на бок. вываливается дохлая кошка, крылья голубя, черный мусорный пакет, разбитая скрипка и два шприца. дальше помнится настик, зажигалка, героин прямо в череп и много черно-белого сплита в проблесках чего-то ярко-алого. в пять утра они просыпаются, включают самое грустное диско, дашик с никитой снова сосутся, настик хуярит по мусорному баку битой, лизик скрипит смычком по расстроенным струнам и своим распоротым рукам. — какое это утро? — спрашивает никита лениво, едва разлепив губы. — а не похуй ли? — отвечает дашик, зевая, лежа у него на коленях. вот это выходные. настик тащит к себе за шкирку дворовую собаку и глядит в ее яростные, безумно-красноватые глаза своими такими же. скалящиеся шакалы. лизик отрубилась прямо в зеркальном разъебе, вся спина утыкана отражающими шипами динозавра. никита сплевывает кровь, но она идет уже и из носа, затыкает его рукавом куртки, который и так давно по локоть в алом мессиве. дашик водит по клетчатому листу разноцветным карандашом, вырисовывая разрозненные линии, сводящиеся во что-то странно осмысленное и путанное. сирена бьет по ушам, как церковный колокол на пасху. они, путаясь в ногах (чужие или свои), бегут по переулкам от ревущей полицейской машины. никита держит дашика за хрупкую совсем по-хрустальному руку, тянет в узкие проходы, куда лизик едва протискивается со своим жиром. на северном настик бьет красной битой с гвоздями по стеклам машин, дожидаясь воплей сигнализаций, лизик тянет в рот осколки, дашик вытаскивает из рюкзака листы разорванного «пролетая над гнездом кукушки», никита воровато озирается по сторонам, наклоняется к земле, выуживает из-под упавшего бардюра новый пакетик мефа. вчера они убили шестого человека. дашик стреляла по коленным сухожилиям, пули и гильзы цокали по асфальту, как жемчуг. падение, никитин стремительный кроссовок на его шее, лизик, склонившаяся над его лицом, обдавая запахом гнили и никотина, ее сигарета, потушенная об его лоб, дашик крутит в одной руке смертоносный пистолет, а в другой — разноцветный карандаш, а настик в кровожадном угаре заносит биту, поющую зубами из гвоздей песню дворняги, над желудком жертвы. первая жертва была эмоциональнее. для всех, наверное. дашик как сейчас помнит свою руку с пистолетом, занесенную над лбом поверженного врага, никиту, вертящего между пальцами окрашенный в крови скальпель, настину биту, пока не успевшую вкусить крови, и лизика, с интересом незаконченного слепнущего медика разглядывавшую глаз у себя в руках, раскладывая в голове его на глазной нерв, роговицу, переднюю камеру, сетчатку и хрусталик. а после помнит оглушающий звук собственного выстрела и хруст черепа жертвы под ударом настиной биты. сейчас же она перебирает никитины пряди. некоторые слиплись в своеобразные дреды от запекшейся крови. они вламываются в чью-то квартиру, угрожают пистолетом, связывают хозяев, разбивают телефон битой. лизик перебирает хозяйские таблетки, одну за другой отправляя в гнилой рот, настик врубает доту на чужом компьютере. дашик и никита идут в душ. оба раскрошенные, болезненные. у никиты все руки исколоты иголками шприцов. они набирают в ванную холодную воду, не чувствуя ее температуры ороговевшей кожей. залезают прямо в футболках, садятся друг напротив друга, как в зале суда обвинитель и обвиняемый. у дашика старые шрамы на ногах от стекла. белесые, мутные, ничего не чувствующие. соединительная ткань все-таки. никита включает серегу пирата, льет шампунь себе на голову, от мыла, попавшего в нос, из него идет густая кровь. никита перегибается через бортик ванной, капая кровью на плитку. дашик моет его черно-белые волосы. — слизитая ни к черту, — хрипло смеется никита, отплевывая кровь. — неудивительно, — отвечает дашик. — а откуда шрамы на ногах? — после третьего мы бежали от полиции, ты разбил окно, а стекла мне в ноги, не помнишь? — хихикает дашик. — а, еще потом мы за энергосами похуярили, да? — вспоминает никита. в ванной холодно. на пол капает кровь и мыльная пена, смешиваясь в шипящий, хлопающий, похожий на прореагировавшую перекись коктейль. — я помню, как мы все в стекловату спрыгнули, когда нахуярились, — говорит никита. — как будто все тело в ожогах было. — зато как въебало герычем тогда… дашик тоже перегибается через бортик. у никиты нижняя часть лица в крови, зубы в крови, но улыбка самая теплая в этой ванной. поцелуй получается железным. когда они выходят, лизик крутилась возле зеркала, рассматривая каждую из миллиона своих жировых складок и шрамов, а настик орала на тиммейтов, кулаком пиздя клавиатуру. в холодильнике обнаружились эклеры, и дашик с никитой позавтракали ими, запивая найденным красным вином прямо из горла в гортань. дашик раскрывает скетчбук, смотрит на никиту, курящего самокрутку. разноцветный карандаш в купе с дашиными руками творят чудеса и даже из выкровавленного и вытравленного никиты делают лесного друида с вампирскими клыками. пора валить, пока их не нашли. лизик забирает с собой сотни блистеров, на ходу заглатывая уже бесчисленную по счету таблетку, настик расхуяривает клавиатуру об стену и в последний раз проклинает мамок тиммейтов, дашик берет бутылку вина, а никита как обычно налегке: в куртке, в которой всегда обнаружится патронаж наркоты и убийственный скальпель. их убили в 93 в 5 утра, почти как амфибию из песни кровостока. лизик совершила суицид, настик поссорилась не с теми людьми, никита объебался наркотой до передоза и пены изо рта и упал в стекловату лицом, а дашика убил пистолет. выстрелил случайно. поэтому дашик направляет его на свою могилу, стоя с зеленой от таблеток лизой, распаленной настей и фиалково-неравнодушным никитой. как обращаться? пальцы сами снимают предохранитель, дергают затвор. пистолет как ласковое хищное животное, готовое разорвать свою добычу, а после и хозяина, чтобы остаться в полном одиночестве доедать кровоточащую плоть и хрустеть остеонами костей. выстрелы громогласные утром на пустом кладбище, как колокола церкви рядом. ненависть не окупается.