Пока звёзды не видят

В жизни каждого человека бывают плохие дни, когда ничего не выходит, мелкие неприятности сыпятся отовсюду, и всё валится из рук. А бывают очень плохие дни, когда всё настолько ужасно и до отвратительного неправильно, что тебе уже всё равно: руинный охотник перед тобой выскочил или же три мага бездны. Проблемой меньше, проблемой больше — уже не важно. И даже активируя глаз бога, ты думаешь, что вид с этой скалы роскошный — алеющий закат, шум набегающих волн — и лучшего места, чтобы быть разорванной на части, не найти. А потом вспоминаешь, что буквально через пару дней тебе доставят астролябию из Сумеру, для разработки которой использовались новейшие технологии Фонтейна и которую пришлось ждать практически год, и уже ничего не страшно, и даже желание жить появляется. А бывают дни, или даже моменты, когда никакие астрологические приборы, материалы, вкуснейшее медовое мясо с морковкой и даже пятьсот тысяч моры авансом и столько же после выполнения задания, не стоят того, чтобы продолжать топтать эту землю. Например, такие, как сейчас. — Подкладки для увеличения груди? Серьёзно? Ты правда думаешь, что тебе это поможет? — голос Скарамуччи звучит настолько разочарованно, а вечная надменность на лице сменяется удивлением. Его реакция настолько яркая и неожиданная, что Моне даже становится немного неловко. — Кругом одни фальшивки. И ещё дико обидно. Она и без него знает о размере своей груди, совсем не обязательно ей об этом напоминать. И уж тем более разводить драму на пустом месте — если женщине хочется визуально увеличить грудь, то она увеличит эту грудь, и никто в мире не смеет её за это упрекать. Скарамучча презрительно усмехается, лижет её в губы, намеренно надавливая и не позволяя начать возмущаться, продолжает сжимать сквозь одежду грудь. Мона возмущённо хлопает глазами от такой наглости — она довольно долго откладывала деньги, а в прошлом месяце буквально разорилась, пожертвовав всем ради новых костюмов. Сшитые из специальных материалов и по её личному дизайну наряды были её гордостью, они ей очень нравятся, и никому она не позволит такое говорить о своих вещах. Мона до боли сжимает его волосы на затылке и, не щадя, оттягивает посильнее, кусает в ответ за нижнюю губу и недовольно шипит: — Даже маленькая грудь может болеть из-за резких движений, и подкладки очень помогают в такие моменты, — давит острыми ногтями Скарамучче на плечи, оставляя длинные царапины. Он точно потом будет беситься — так ему и надо. — А если ты чего-то не знаешь, то стоит закрыть свой грязный рот и не болтать. Так хотя бы какое-то удовольствие от твоей компании. Сегодняшний вечер она планировала провести совершенно иначе. Откровенно говоря, в её планах никогда не было места для таких встреч, но они почему-то всегда состоялись. Скарамучча ведёт ладонью вдоль её спины, поддевает застёжки и замочки с такой ловкостью и проворством, словно делает это каждый день. У него тёплые пальцы, но всё равно первое прикосновение к голой коже вынуждает вздрогнуть. Вдоль позвоночника бежит толпа мурашек. Мона тихо стонет и тяжело дышит, пока с неё стягивают верхнюю часть костюма. — Крайне странное заявление для человека, — Скарамучча трётся об её шею лицом, жадно вдыхая странно-цветочный аромат её кожи и духов. Мона знает, что ему очень нравится её запах, пусть он сам и никогда об этом не говорил. Он целует и прикусывает нежную кожу, намеренно оставляя следы, помечая, чтобы видели другие, а ей — служили напоминанием, — который получает удовольствие, когда пялится в лужи воды. Мона пытается дотянуться до его завязок на штанах, но из-за неудобной позы может лишь не до конца выдернуть рубашку. Она ёрзает на его бёдрах, прижимается и давит задницей Скарамучче на пах. Выгибается в его руках, покорно подставляясь под укусы, не прекращая одновременно стонать и недовольно ругаться. Проникнув под рубашку, она водит ладонью по его груди и, найдя затвердевший сосок, впивается в него ногтями, намеренно щипая и выкручивая со всей силы. Она совсем не злится и не воспринимает всерьёз слова невежд об астрологии. Скарамучча лишь улыбается ещё сильнее. — Ну кто же виноват, что от лужи воды удовольствия больше, чем от тебя? — Пока она рассыпается в издёвках и взаимных оскорблениях, Скарамучча сжимает её груди, одну лаская пальцами, а вторую накрывая ртом. Проходится языком по твёрдому соску, щекоча, а потом начинает посасывать, намеренно бесстыдно причмокивая. — И почему я вообще на тебя время трачу? Риторический вопрос, который каждый из них задавал себе не единожды и на который, почему-то, ни у кого из них нет ответа. Даже звёзды молчат. Его рот слишком горячий, а язык умелый, жаль, что нельзя сделать так, чтобы Скарамучча вечно молчал. — Я плачу за тебя в ресторанах. Это я тут должен спрашивать про пустую трату времени! На бледно-молочной коже Моны уже расцветают засосы и следы укусов, и в вечернем свете они кажутся темнее, чем есть на самом деле. Скарамучча отрывается от её груди и стянув с колен укладывает на постель. Задирает её неприлично короткую юбку и, оставив её болтаться на талии, стягивает колготки сразу с нижним бельём. Он, как всегда, не готов смотреть на её трусы с гидро слаймами и геовишапами, находя их слишком детскими. — Очевидно же, что дело в том, что ты просто идиот. Пусть засунет себе руинного молотильщика в зад, продолжая корчить из себя эстета или что он там имитирует, но Мона никогда в жизни не променяет невероятно удобное и к тому же эксклюзивное бельё на банальное кружево. Если ему так нравится, то пусть сам кружево и носит. — На фоне тебя даже идиот покажется гением, — говорит Скарамучча, выцеловывая впалый живот, щекоча кончиком языка пупок и спускаясь всё ниже. — Это, знаешь ли, не сложно. — Да заткнись ты уже, — Мона пинает его ступнёй в плечо, но решив, что одного раза недостаточно, начинает бить ещё, с каждым разом прикладывая всё больше сил. — Лучше займись чем нибудь полезным. Когда терпение Скарамуччи истекает, он ловко отстраняется и просто хватает её за лодыжку. Мона тут же пинает его второй ногой в бок, а потом метит в челюсть, но не успевает. Скарамучча перехватывает и эту ногу, сжимая так, что моментально становится больно. — Если ты хочешь мой роскошный язык у себя между ног, то нужно просто попросить. Словами через рот, — задрав её ноги повыше, Скарамучча целует внутреннюю сторону бедра, трётся о них лицом, то вылизывая, то легонько дуя на чувствительные местечки под коленками. Гладит и массирует её ягодицы, сжимая покрепче и впиваясь в них пальцами, так, что едва ощутимо начинает покалывать: то ли Мону это так сильно заводит, что все ощущения обострились, то ли он использует электро стихию. — Даже такой, как ты, столь примитивные вещи под силу. Мона очень хочет возразить или ответить что-нибудь, но её шлёпают по заднице. Не щадя и не нежничая; резкая вспышка боли проходит вдоль всего тела, выгибает. Она вскрикивает и возмущённо хватает ртом воздух; её бьют по второй ягодице, и та моментально начинает гореть. Он хлёстко, с оттяжкой шлёпает её, иногда спускаясь чуть ниже на заднюю поверхность бёдер. Мона дёргает ногами и ёрзает, пытаясь вывернуться, но её держат слишком крепко, и чем больше она сопротивляется, тем сильнее становятся удары. У Скарамуччи действительно тяжёлая рука и очень мало терпения. Каждое прикосновение к пылающей коже вызывает целую гамму эмоций, Мону захлёстывает возбуждение и недовольство. Она стонет от удовольствия, плавясь в его руках, и одновременно костерит его на чём свет стоит. У нависающего над ней Скарамуччи бешеные, потемневшие глаза и настолько голодный взгляд и хищный оскал, что Моне кажется, что её сейчас действительно растерзают. Тянущее чувство внизу живота становится невыносимо сильным, простых прикосновений уже недостаточно. Очень хочется ощутить вес чужого тела, чтобы её накрыло и вдавливало в матрас, чтобы пустоту внутри заполнил горячий и толстый член. Язык и пальцы её уже не удовлетворят. Когда череда шлепков заканчивается, Скарамучча нежно гладит её по заднице, массирует горящие ягодицы, не обращая внимания на протесты, требовательные толчки бёдрами и недовольное похныкивание. Моне нравится эта по-своему милая и странная черта Скарамуччи — иногда делать больно так, чтобы всё тело немело от удовольствия, в голове стоял белый шум и хотелось ещё, а потом нежничать и словно успокаивать. Но сейчас это раздражало. — Или ты меня трахаешь, или мы расходимся, и я иду есть. — Или, — притянув её к себе поближе и устроившись у Моны между ног, Скарамучча водит самыми кончиками пальцев возле её паха, перебирает завитушки волос, гладит половые губы, но так и не прикасается к самому чувствительному месту. — Что? — Женщина, ты можешь просто помолчать хотя бы минуту? — Скарамучча убирает ладонь, не позволив Моне потереться об неё пахом, и кладёт её ей на живот. Проводя неразрывную линию от родинки к родинке, гладит её самыми кончиками пальцев, посылая едва чувствующиеся разряды тока, обостряя и без того крайнюю степень возбуждения. — Ну знаешь, чтобы была хотя бы минута удовольствия от твоей компании. — Всё настолько плохо, что ты начал справляться за минуту? Пф! Ну тогда, так и быть, просто отойди в сторону и не мешай, — Мона намеренно толкает его в бок ногой, хоть и знает, что это не возымеет никакого действия, и тянется ладонью к влагалищу. Смотря прямо Скарамучче в глаза, в это бушующее грозовое небо, она вставляет в себя несколько пальцев и громко стонет. Выгибается от удовольствия и быстро-быстро двигает рукой, хлюпающие звуки наполняют комнату. Мона трахает себя показательно медленно, лаская клитор и раздвигая половые губы, чтобы ему всё хорошо было видно. Чтобы он мог любоваться тем, как она, не переставая постанывать и закатывать глаза от удовольствия, с жадностью насаживается на мокрые пальцы. Она ласкает свою грудь, теребя затвердевшие соски, скользит ладонью по шее, сжимая её. Больше всего Мону заводит то, как на неё смотрят в этот момент. Ещё немного, и она будет готова кончить только от одного этого взгляда. Наверное, он ненавидит её сильнее, чем звёзды. Не проходит и нескольких минут, как самодовольная улыбка сползает с лица Скарамуччи, и он, не выдерживая, хватает Мону за запястье. Отводит руку в сторону и шлёпает по влагалищу, перебивая подкатывающий оргазм. Наваливается сверху; можно почувствовать, как бешено и быстро грохочет его сердце, будто желает проломить рёбра. Они целуются грубо, кусая друг друга за губы и переплетаясь языками, жадно и напористо вылизываясь и разделяя одно дыхание на двоих. Катаются по постели, сплетаясь ногами и руками, потираясь бёдрами, стараясь подмять партнёра под себя и навязать какие-то свои правила и желания. В какой-то момент Скарамучча заламывает ей руку и ставит на колени, утыкая лицом в подушку. Мона покорно принимает проигрыш, мысленно уже скупив все редкие издания книг в магазинчике напротив гостиницы за его счёт, и просто устраивается поудобнее, прогибаясь и подставляя зад. Не тратя больше времени на прелюдии, Скарамучча входит в неё одним резким толчком. Погружается на всю длину и замирает, тихо постанывая от удовольствия. У Моны внутри всё горит от желания и нетерпения; ощутить столь долгожданную заполненность подобно самому настоящему чуду. Она скулит в подушку и двигает бёдрами. Скарамучча же зарывается ладонью ей в волосы и, не церемонясь, натягивает, вынуждая привстать, и только после этого начинает двигаться. Он толкается в неё слишком резко, нетерпеливо, грубо беря её, как дикое животное — и это идеально. Мона сжимает мышцы влагалища, недовольно хныча каждый раз, когда член почти выскальзывает наружу, подаётся задницей навстречу его бёдрам так, что их тела стукаются друг о друга. Скарамучча поспешно гладит её по мокрой спине, шлёпает по бёдрам и вколачивается с такой силой, что у неё разъезжаются ноги. Она растворяется в накатывающем удовольствии, отдаваясь вся без остатка безумным ощущениям и тому, кто их так самозабвенно, несмотря ни на что, дарит их ей.