горькие отзвуки.

      Едкий запах гари — обрушение горящих мостов. Разъедающий глаза дым — от догорающего пепелища прошлой жизни. Густой смог — пелена прикрытого будущего.       Володя живёт в никогда не угасающем пожаре, огонь от которого виден за тысячи километров — в лагере его юности, где он улыбался, изредка смеялся, часто проклинал себя, забирал у самого себя право на любовь и, со скрипами в душе, пытался разрезать тонкую нить, связывающую его с одним лишь человеком.       В далёком 1990, когда пропаганда всего на свете лилась из барахлящего телевизора «Рубин», в народе было неспокойно, а родители собирались на кухне за обсуждением очередной газеты — Володе было не до того. Вокруг него на глазах разваливался нерушимый Союз и одна за одной оставляли свои чахлые квартиры уезжающие семьи.       Он сидит за столом с тусклым, как и мысли в последнее время, светильником и дрожащей рукой выводит корявые, съезжающие буквы на желтоватой бумаге.       Ничего и никогда не было здесь кристально чистым и сверкающим — мебель, кажется, производилась сразу с потёртостями, у лампочек уменьшали яркость на заводе, а листы обтирали краской, дабы те казались вовсе не белыми. Наверное, чтобы людишки в крохотных квартирах не ослепли от счастливой жизни.       «Я знаю, что пишу в пустоту, Юра.  Наверное, ты просто не хочешь больше мне отвечать — я понимаю, так что это письмо будет последним. Не хочу ломать твою жизнь собой. О таком просить с моей стороны нагло, но — сдержи то обещание, Юрочка, сдержи. Ради себя.  Пусть у тебя будет нормальная семья, жена и дети.       Володя Д., ноябрь 1990»       Он крепко сминает бумагу в руке и с грохотом падает головой на деревянную поверхность, игнорируя боль.       Разрушил. Собственноручно разрушил.       Всё то, что и так было хрупким, как мамины вазы, и еле держалось на остатках надежды.       Володя — переполненный переживаниями сосуд. В нём плещется ненависть к себе вперемешку с любовью к другому — ослепляющему — человеку, которую он не смеет так называть даже в самых скрытых мыслях.       Твёрдые руки помогают оттолкнуться от стола, и через несколько секунд, прошаркав тапочками по полу, Володя заходит в дряхлую ванную, отдающую сыростью и звуками редких капель.       Привычно садится на влажный бортик ванны, стискивая лицо ладонями, словно ржавыми тисками, чтобы выжать из него скручивающие нутро эмоции.       Кран со скрипом проворачивается, позволяя ржавой воде стекать в слив, пока Володя подносит дрожащие пальцы под струю, прикрывая уставшие глаза. Ему бы их никогда не закрывать — на обратной стороне век нитками цвета пионерского галстука вышит силуэт Юры.       Кипяток обжигает грубую кожу, с каждой секундой будто бы пробираясь глубже, смешиваясь с кровью и отдаваясь болезненными ощущениями на подушечках пальцев.       Володе хочется разрыдаться в этой малюсенькой комнате и заполнить её звуками слёз, сползая по шершавой стене, но — нельзя. Нельзя плакать, нельзя позволять себе лишнего, нельзя любить.       Он мимолётно думает о том, а что же вообще тут можно?       Учиться. Слушаться старших. Работать. Читать новости. Кивать и соглашаться.       Кран закручивается, и одинокие капли пропадают в темноте слива, а Володя обречённо бредёт к себе, не забывая выключить свет в ванной.       Он кладёт новый лист перед собой и начинает выводить буквы в новой комбинации.       «Юра!       Скорее всего, ты не прочтёшь это письмо, но может оно и к лучшему. Я хочу лишь сказать, что тебе не стоит рушить свою жизнь ради меня. Тебе нужно найти хорошую девушку, которая станет твоей женой.  Мне больно уходить в никуда, но я ничего не могу с этим сделать. Всегда желал, желаю и буду желать тебе только счастья, Юрочка.       Володя Д., ноябрь 1990»       С последним символом не иссякают чувства, не заживают видимые раны и не стирается из памяти въевшееся воспоминание.       Володя — пуст и холоден. У него вместо пылающего сердца — ледяная глыба, отколотые куски которой беспомощно бьются изнутри, и словно ничто не может разрубить морозную корку.       Он изредка перечитывает присланные письма, бережно хранящиеся под кроватью, и недоумевает, как в этом огромном-крошечном мире ему довелось встретить именно Юру — светлого, влюбленного в музыку, вечно скачущего вокруг и не дающего покоя.       Его по-детски наивные мысли заставляют на миг поверить, что всё действительно было и будет хорошо, но шумы за окном и гул холодильника смазывают это едва уловимое ощущение, пробивающееся сквозь толщу предрассудков.       Володя понимает — словами можно прикасаться и можно душить, сжимая дёргающееся в судорогах горло. И надеется, что не душит Юру своими.       Со временем они покрылись склизким мхом, который не даёт им удержаться в руках — пол звучит глухими ударами, разносящимися по комнате.       Володе бы смириться с самим собой, выкинуть бессчётное количество упаковок с таблетками: среди них и снотворные, и успокоительные, избавиться от грёбаной зависимости, которая вот уже сколько лет неподъемным грузом давит на хрупкие плечи.       Он носит её в себе, пытаясь заглушить самыми разными способами, но есть в мире то, от чего невозможно избавиться — способность чувствовать.       Володю эта способность раздражает. Он трёт виски, и задумчивое выражение лица отображает не то отчаяние, не то обречённость, копившуюся годами.        Из приоткрытого окна на него ложится пронизывающий ветер, характерный для типичного ноября. Промозгло, сыро, мерзко.       Так же, как и в потёмках души.       Володя не помнит, было ли когда-то иначе. Даже детство, которое должно быть беззаботным, кажется призрачным и прикрытым дымкой. Возможно, советские дети рождались взрослыми, вымученными и потерянными в сереющих красках.       Его никогда не интересовали дворовые драки, посреди которых из окна кричали раздраженные родители; покупка нового велосипеда, чтобы рассекать по окрестностям; и столь желанная всеми путёвка в лагерь казалась ненужной.       Лагерь…       Ему довелось съездить туда всего один раз в качестве доблестного пионера, а последняя — такая яркая — поездка была уже в статусе вожатого.        Что только толкнуло сесть в тот автобус?       Вопрос кругами ходил по опустевшей голове, набирая скорость. Что было бы, не встреть он Юру? Даже не так: зачем он встретил его?       С Юрой было хорошо, но у Володи одна за одной вскрывались забытые, загноившиеся раны, в которых ютились отвергнутые чувства. И они, чувства эти, давили изнутри, а Юра взял и одним присутствием позволил им хлынуть наружу, затапливая и без того напряжённые мысли.       Володя понимает — Юра не виноват вовсе.       Виновата проклятая болезнь, поселившаяся в прилежном ученике, сыне и друге. В том, кто должен подавать пример младшему поколению, наставлять и показывать верный путь, вот только одна проблема — Володя не знает и никогда не знал этот самый путь.        Духота давит, и он, предварительно спрятав бумаги, накидывает пальто, чтобы выйти продышаться на улицу — хотя едва ли на улице не так же душно. Весь Союз — будто замкнутый пузырь с недостатком воздуха.       Улочки встречают галдящими детьми с обеспокоенными мамашами, травинками сквозь плохо уложенный асфальт и валяющимися на газоне кусками железа, непонятно откуда берущимися уже который год.       Володя, посильнее укутываясь, непроизвольно думает о том, насколько же этот город и эти люди — пусты. В них есть всё для жизни: дома, воздух — пусть и спёртый, — дороги, сердце, лёгкие и печень, а самой жизни — нет. И будто не было.       Лица прохожих похожи на типичные панельные дома, которые тут повсюду, — такие же серые и обшарпанные.       И действительность эта — безжалостная, недоработанная, жестокая, словно кто-то сверху поскупился на разработку проекта.       Сейчас, находясь в эпицентре существующего города, Володя понимает, что не желал никогда бегать в школу с разорванным ранцем, петь гимн пионерии и вступать в партию. Ему тут, в общем-то, никто и не радовался. Ни родители, ни окружение, ни руководство.       Они все были и остаются отстранёнными даже от самих себя, что уж говорить о Володе?       Из каждого утюга до сих пор, правда уже тише, звучат радостные песни, провозглашения и лозунги о «лучшей жизни», но есть ли она на самом деле? Нет. Есть лишь иллюзия, выведенная на тёмный занавес.       И Володя осознаёт, что два робко бьющихся сердца — ничто в масштабе нынешней реальности. Что они могут против всеобщей бессердечности? Ничего. Тем более по прошествии нескольких лет, кажущихся единым днём.       Два шага вперёд — два шага назад.       Одна судьба.       Размеренной походкой он добирается до ближайшего сквера, занимая место на одинокой скамейке. Вокруг не утихают многочисленные семьи, но для него шум звучит долгожданной тишиной. В нём гаснут собственные крики.       Носком ботинка он пинает мелкие камушки, не представляя, куда завела его петляющая нить жизни.       Хотел стать приличным человеком, а стал… Он сам не знает, кем. Семью, в привычном понимании, никогда и не хотел вовсе, а другая была невозможна в силу обстоятельств, прежде всего внутренних.       На этой мысли ветер заставил поёжиться и спрятать всё ещё ноющие от воздействия кипятка ладони поглубже в рукава. Ноябрь не щадит.        Володя думает о Юре стабильно несколько раз в час, сжимая в кулаках то, что под руку попадётся. Злится не на него, конечно, а на себя — за то, что не уберег, позволил поддаться искушению и нырнул в пропасть вместе с ним.       Наверное, глупо так болеть человеком, но Володю болезнь охватила целиком, не оставив живого места.       В минуты страшной тоски или вспыхивающих воспоминаний, так сладко томящихся на подкорке, он резкими движениями выдёргивает из шлёвок брюк ремень, зажмуривая глаза до боли в веках. Рвано доводит себя до пика, затем за секунду срываясь вниз, и на ватных ногах бежит в ванную, захлопывая дверь. Его либо выворачивает прямо в эмалированную посудину, либо обжигает кожу кипяточная жёлтая вода.       Володя не может забыть и не может думать постоянно.       Юра.       Одно это имя звучит утренним горном, восклицаниями на зарядке, вечерними прикосновениями на слабо крутящейся карусели, нотами пыльного пианино и отдалёнными взглядами сквозь концертный зал.       С повторяющимися словами в голове Володя неспешно дошёл до дома и, зайдя в квартиру и стянув верхнюю одежду, первым делом поставил чайник кипятиться. Тот привычно загудел.       Руки было прикоснулись к крану с горячей водой, но в последний момент Володя отдёрнул их, словно уже обжёгся, и вывернул холодную.       В фарфоровой кружке с коричневым налётом на стенках заваривается очередная бурда из пакетика, пока из дальней комнаты доносятся приглушенные звуки телевизора.       Володя подносит напиток к замёрзшим губам и думает, что даже чай не согревает его так, как согревал когда-то юный пионер, вечно отвлекавший от важных дел. Хотя насколько они были важными рядом с ним?       — Куришь?       — Нет.       — Бросай.       — Обязательно.       Этот диалог возник из ниоткуда, затесался между разнообразных мелькающих размышлений, и Володя печально ухмыльнулся, крепче сжимая фарфор.       Курит ли Юра сейчас? Наверное, да, он же хулиган и сорванец. Или только был им тогда, а сейчас поменялся?       На шее и коленках ощущаются фантомные прикосновения пальцев пианиста, таких тонких и хрустальных, а в подсознании возникает и тут же исчезает лукавый взгляд. Такой Володя видел лишь однажды.       Кружка небрежно падает в раковину и, кажется, от неё откалывается крошечный кусочек белого материала.       В нос ударяет запах непроветренной комнаты, старых газетных листов и непросохших капель чернил. Казалось бы, привычный, но Володя морщится от него, захлопывая скрипучую дверь, и вместе с ней отрезает себя от остального мира, в котором уже как четыре года нет места для него одного.