The River of Time

Отряда Дамблдора больше нет. Как и самого Дамлблдора, которому пришлось взять удар на себя после разоблачения дисциплинарной инспекцией их самодеятельного кружка. Было самонадеянно верить, что их не поймают с поличным, какими бы осторожными они ни были. Никому нельзя доверять, особенно тому, кто легкомысленно ставит свои подписи на зачарованных пергаментах. Как же злилась Гермиона, особенно после брошенных ей в лицо обвинений от Чжоу, которую она вечно выгораживала перед Гарри, объясняя причину её слез. Который день Гермиона не могла выкинуть из головы образ когтевранки, с покрасневшими глазами и напряжённым лицом, будто она каждую минуту силилась не зарыдать. — Я хотела поговорить насчёт Мариеты… Ты можешь снять с неё проклятие? Прыщи. Ей плохо. Очень плохо. Она едва выходит из спальни. Отказывается есть. Такими темпами она не сможет сдать экзамены. Гермиона, занятая углублением чтением древних рун прямо на ходу, сжала пальцы крепче на корешке книги. — Нет. Чжоу удивленно вздернула бровями. Кажется, девочка привыкла, что по первой её прихоти выполнялись все желания. — Почему? Она очень сожалеет. Так нельзя, понимаешь? Ты же не предупреждала, что наложишь проклятие на того, кто проболтается! Гермиона мгновенно вспыхнула. — Проболтается?! — в гневе повторила она. — Ты называешь это проболтаться? Наш Отряд — не клуб сплетен, Чжоу! Мы собирались, чтобы учиться защищаться — от того, о ком даже боятся говорить. Каждый, кто подписал пергамент, знал, на какой идёт риск! Это не было игрой. Мы рисковали не домашними заданиями, а жизнями! — Это ты не понимаешь, — холодно бросила Чжоу, губы её дрожали на грани истерики, только усиливая у Гермионы отвращение. — У Мариеты мама работает в Министерстве. Ей угрожали. У неё не было выбора. Не все такие как ты, Гермиона. Не все могут быть независимыми от магического мира. Гермиона резко подняла голову. Лицо её пылало. Вот оно! Снова! Она, Гермиона Джин Грейнджер, не часть магического мира! — У Рона отец тоже работает в Министерстве. И он каждый день рискует! У половины родителей наших ребят есть связи с Министерством, но они не предали нас! Не выдали нас Амбридж! Не подставили Дамблдора! Прыщи — меньшее, что она заслужила! — Для тебя, может, меньшее. А для неё это кошмар. — Чжоу едва сдерживалась. Голос едва не перешел на крик. — Она не ест, не спит. Боится смотреть людям в глаза. Ей очень стыдно. — А я должна была пожалеть её за то, что она всё разрушила? — голос Гермионы тоже сорвался. Она с яростью захлопнула книгу, которую читала находу. — Она поставила под угрозу всех, Чжоу! Если бы Амбридж узнала больше, ты бы даже не стояла сейчас здесь! Ты бы сидела в запретной секции Азкабана для несовершеннолетних, а я рядом! — Ты думаешь, что самая умная, Гермиона? — Чжоу сделала шаг вперёд, её голос дрожал. — Но ты не понимаешь, что для кого-то один человек — мама, семья — может быть важнее всей школы. — Я не думаю, что я самая умная. — Гермиона резко вскинула подбородок. — Я это знаю. — Ты совершила ужасную вещь, Гермиона, — тихо, но с мрачной уверенностью приговорила Чжоу. — И самое страшное, что ты даже не осознаёшь этого. Это отличает плохого человека от хорошего. Гермиона расправила плечи, с каменным лицом, пылающим взглядом. — А ты до сих пор не поняла, в какой войне мы оказались. Война — не место для тех, кто ставит личное выше общего. Она резко развернулась и ушла, её шаги гулко отдавались в каменном коридоре, где повисли ранящие сердце (а может, самолюбие) слова. Плохой человек. Да что знает Чжоу Чанг о том, что значит быть плохим человеком? Плохой человек это тот, кто рассыпался словами любви, одаривал подарками и пестовал надежду на то, что… — Гермиона и сама не в силах понять, чего ожидала, — а затем вывернул её душу наизнанку и растоптал сердце в прах своими вычищенными лакированными туфлями, под которыми, она не сомневалась, стирались в пыль не только её чувства. Подумать только. Прошло почти два месяца. Но он так и не ответил. Сколько бы Гермиона не перечитывала их последнюю переписку, убеждая себя, что вовсе она не злоупотребляет причастными оборотами, но слова, будто выжженные на бумаге, так и не исчезали. Как и жирно выведенное «ГРЯЗНОКРОВКА», потешающееся над ней каждой буквой. Плохой человек — это Люциус Малфой, не просто строящий козни за кулисами магического мира. А прибегающий к травле и манипуляциям через средства массовой информации. Не чурающийся использовать Империус на сотрудниках министерства. Подсылающий Дьявольские Силки в качестве рождественского подарка, чтобы добить раненого. Без зазрения совести наблюдающего, как вместо него в Азкабан отправляются по мановению его палочки ни в чем не повинные люди. — Это просто не может быть он, — яростно кричит Гермиона, со всей силы ударяя кулаками по столу, аккурат рядом с пергаментом, где еще не высохли чернила, описывающие свойства лунного камня в сочетании с чертополохом. Рычит, сжимая виски, пульсирующие тупыми иголками. Этот вопрос не оставляет её в покое ни в Большом Зале, ни в собственной постели, ни на уроках Снейпа. Гермиона безынтересно скребет ложкой по дну котла, не вслушиваясь в преподавательский голос — о том, как варить укрепляющее зелье, она может рассказать, даже если её разбудят посреди ночи этим вопросом. Все мысли её, как бы она не пыталась думать только об учебе, подобно назойливому пикси, занимает только один вопрос. Какого дракла?! Почему, дракл его возьми, Ланселот перестал ей отвечать? Каждый вечер она по привычке доставала тетрадь — но на предпоследней странице лишь «грязнокровка» отвечала на её молчаливый вопрос. Она не решалась написать снова. Он не отвечал. И в голове просто не укладывалось, что после полутора лет беспрерывного общения, после всех бессонных ночей, поэтичных слов любви и безумной близости на страницах, он отказался от своих чувств, отказался от неё, только потому, что в её жилах текла по его мнению не такая кровь. Поведение достойное сама знаешь кого. Это безумие. Она искала этому объяснение. Вспоминала, о чем предупреждала профессор Макгонагалл. Вдруг их история была рассечена внешним вмешательством, совсем как это случилось с ней год назад назад по вине Снейпа. Или ещё хуже… Ланселот пытался покорить неукротимую магию и… Она ведь и сама знала: древние артефакты, особенно те, что способны пересекать время, часто становятся опасными. Искажёнными. Причин тысячи — и все они так не вовремя совпали с её признанием. Ей стоит просто подождать… Она наверняка ошиблась. Трость ни о чем не говорит. Люциус Малфой не похож на человека, когда-то повредившего ногу. А на того, кто таскает трость ради фиглярства — запросто. И нет между ними больше ничего общего. Но здравый смысл твердил, что Ланселота никогда и не было: романтизированный в её подростковом воображении нежный образ; маска, разыгранная из корыстной цели, того, кто оставил её по своей воле, вскормленный чистокровными принцами вместе с материнским молоком. Он предпочел заскорузлые традиции своему сердцу. И пускай эта переписка изначально была обречена на конец, но Гермиона не желала оставлять это тихое молчаливое оскорбление открытым. Признав, что хочет знать его личность. Доказательствами. А не доводами. Кто именно делал ей подарки, писал о словах любви, но развернулся и сбежал, стоило узнать «шокирующую правду». И сейчас, глядя на Снейпа, она припоминает, что ему было что-то известно о тетради и, возможно, даже о её собеседнике — вот почему он так остро отреагировал, когда увидел переписку. Но спросить у него напрямую Гермиона не решалась. Стоило подойти с иной стороны, попытаться включить дурочку, чтобы он сам выдал ей подсказку к личности Ланселота. В это время Снейп, как тень, проходит между рядами столов, словно ястреб над полем. Его взгляд останавливается на Гарри. — Поттер, — тянет он, как будто пробует имя на вкус. — Напомните классу, чем отличается настой корня мандрагоры, использующийся в укрепляющих зельях, от порошка мандрагоры, добавляемого в оборотные? Гарри открывает рот. Закрывает. Гермиона пристально следит, как на лице друга меняются эмоции: дракл возьми, он не может не знать ответа на этот вопрос, это ведь элементарная вещь! Но голос Снейпа, тяжёлый и презрительный, словно тянет на дно. — Эм… настой… это… жидкость, а порошок — сухой? В классе кто-то фыркает. Она даже знает кто — лидер инспекционной дружины, успевший отнять у неё очки просто за то, что она грязнокровка. Снейп усмехается — тонко, почти без движения губ. — Блестяще. Очередной научный прорыв в подземельях Хогвартса. Поттер, по-вашему, разница между зельем и порошком — в агрегатном состоянии? Гарри хмурится. Гермиона не выдерживает и тянет руку. Она не просто знает ответ — она бы могла провести мини-лекцию по применению мандрагоры в разных зельях. Снейп делает вид, что не замечает. Разворачивается к другой жертве. — Долгопупс, если вы ещё не впали в летаргию, ответьте: какие последствия могут возникнуть, если превысить дозировку костяного порошка в зелье Сустенции Веридикты? Невил заикается. — Э-э… ну… может… вызвать… бессонницу? Снейп закрывает глаза, как будто физически страдает. — Если в результате передозировки у пациента начнут расти третьи уши, — ледяным тоном говорит он, — вы тоже назовёте это бессонницей? Минус пять баллов с Гриффиндора за вопиющий бред. Гермиона всё ещё держит руку. Спина прямая, пальцы вытянуты. Он должен её видеть. Но упорно избегает взгляда в её сторону. Она знает ответ. И не просто знает — читала об этом зелье ещё до начала учебного года. Оно называется «Сустенция Веридикты» — укрепляющее зелье, усиливающее концентрацию внимания и повышающее трудоспособность, использующееся нередко в учебных и рабочих целях. — Скажите, Поттер, — продолжает Снейп с ядовитым наслаждением, — если я попрошу вас назвать хотя бы один побочный эффект при неправильной дозировке, вы, наверное, посоветуете пациенту… что? Выпить тыквенный сок? Гарри стискивает зубы. Гермиона резко опускает руку. Её голос прорывается: — Профессор Снейп, можно вопрос? Класс замирает. Даже ложки останавливаются в котлах. Снейп оборачивается, удивленно выгибая бровь. — В чём дело, мисс Грейнджер? — На мне мантия-невидимка? Сзади звучит свист, разрывающий тишину. Снейп щурится, будто и вправду слышит голос от пустого места. — Что вы хотите этим сказать? — Тогда почему вы игнорируете меня всю пару? Я знаю ответы на все ваши вопросы. Пауза. Тишина настолько плотная, что слышно, как кто-то роняет щепоть лопушника в котёл — с лёгким шипением и всплеском. Снейп медленно выдыхает, постукивает костлявым указательным пальцем по бледной ладони. Пауза затягивается. — Как трогательно, — наконец произносит он, — ваше страстное желание быть замеченной. Что ж, раз вы так рвётесь блеснуть своими неугомонными знаниями… Он делает шаг к доске, поворачивается всем корпусом и резко взмахивает палочкой, демонстративно отодвигая стол с котлом от неугомонной гриффиндорки в сторону, тем самым освобождая ей путь. — Вы сварите укрепляющие зелье самостоятельно. Без моих указаний. Без книги. Без чьей-либо помощи. А тестировать мы его будем не на жабах, а на… — он смотрит на Гарри и Невила. — Поттере и Долгопупсе. — Что?! — Гарри вскрикивает. — Разве это законно?! Невил сипит нечленораздельно, бледнея. — Поттер, вижу ваш голос, наконец, прорезался, почему бы вам не использовать его с умом и задать этот вопрос новому директору, — отрезает Снейп. — Если мисс Грейнджер столь уверена в своих знаниях — дадим ей шанс их продемонстрировать. Вперёд. Ваш выход. Снейп отступает назад, делая широкий жест в сторону кафедры. Гермиона сбрасывает оцепенение, переглядывается с мальчишками. Каждый шаг будто отзывается эхом по каменному полу. Она ставит котёл на пьедестал. Лицо Снейпа теперь совсем рядом — он скрещивает руки, будто ожидает её первой ошибки. Она закрывает глаза на мгновение. Вспоминает страницы «Продвинутого курса зельеварения». Формулу. Последовательность. Температуру. Включает огонь. Ощущает жар на щеках, не столько от пламени, сколько от взгляда Снейпа. Первым идёт отвар корня валерианы — основа. Три капли экстракта мирта — он всплывает к поверхности, образуя серебристый круг. Далее — костяной порошок мандрагоры, медленно, по часовой стрелке, не более двух щепоток. — Вы уверены, что знаете, что делаете? — ядовито спрашивает Снейп, но она не отвечает. Не ведется на провокацию. Следующий шаг — эссенция водяного кипрея. Гермиона едва слышно шепчет формулу стабилизации под нос. Цвет зелья меняется: от мутно-серого к ясному голубому. Осталось самое сложное — добавить каплю собственной крови. Это условие делает зелье личным, временно связывающим с тем, на ком оно будет испытано. Она быстро закусывает палец, капает в котёл. Всплеск. Запах лаванды смешивается с металлом. Снейп поднимает бровь, но молчит. — Готово, — говорит она, почти не веря своему голосу. Снейп подходит, изучает зелье. Цвет ровный, лёгкое голубое сияние — верный признак правильной варки. — Поттер. Долгопупс. Подходите. Один глоток. — Давай, Поттер, выпей зелье своей подружки, глядишь превратишься в человека, — подначивает Малфой, вместе со своими дружками разразившись глумливым смехом. Снейп даже не пытается остановить шум со стороны своего факультета. Когда у Гриффиндора за это уже отняли бы очки. Гарри медленно шагает к доске, несколько мгновений глядит в глазе Гермионе, будто ждет невербального подтверждения, что все будет в порядке, и только когда волшебница кивает — пьёт. За ним — Невилл. Руки последнего трясутся, а на лбу блестят капли пота. — Ну как? Появилось желание свернуть горы? — немного хрипловатым голосом спрашивает Гермиона. — Я не против пробежать десятикилометровку, — заверяет Гарри, и она видит по его глазам незаконченную фразу: «Лишь бы не стоять здесь». — А я чувствую приятный прилив в желудке, — пытается объяснить свои ощущения Невил. — Ага, и название ему голод, — бросает с задних парт Теодор Нотт. Часть аудитории взрывается смешком. Гермиона сдерживает улыбку. Наверняка они сказали бы это, даже если бы зелье не подействовало. Снейп хмурится, но не говорит ничего. Он будто не может решить, злиться ему или признать работу. — Хорошо, ни у кого не пошла пена изо рта. Тест пройден, — сухо произносит он. — Десять баллов Гриффиндору. И пять вычитаю за нарушение дисциплины. А вам, Поттер, настоятельно советую, ходить с мисс Грейнджер в библиотеку. У вас без квидичча теперь уйма свободного времени. Вы не все сможете использовать её всю жизнь как передвижной справочник. Он поворачивается, мантия взлетает позади него, как тень. Гермиона возвращается на место. Сердце всё ещё грохочет в груди, но внутри — лёгкость. Сладкая, неожиданная, победная лёгкость. Которая омрачается стоит крохотной мысли — похвастаться своим успехом перед Ланселотом — задеть еще саднящее сердце. Когда кабинет после занятия пустеет, Гермиона заходит обратно. Дверь скрипит, как предостережение. Пахнет полынью, тёплой ртутью и чем-то металлическим. Профессор Снейп, склонившись над котлом, в котором она варила зелье, даже не поднимает головы. — Я не веду консультаций вне учебное время, мисс Грейнджер. — Мне нужно всего пару минут, — тихо, но твёрдо говорит Гермиона. Нервничая, она сжимает пальцы в кулаки, впиваясь короткими ноготками в кожу. Снейп не отвечает. Затем со вздохом оборачивается и отходит от котла, вытирая руки о полотенце. Его глаза холодны и напряжённы, но он кивает. — Говорите. Гермиона встаёт прямо, как перед выстрелом. — Профессор Снейп, помните… год назад вы обнаружили у меня тетрадь Арбакейна? Тишина. Он смотрит на неё долго. Потом медленно проводит пальцами по подбородку. Лицо становится каменным, ещё суровее. — Помню. Глубокий вдох. Сейчас или никогда. — Я давно хотела спросить… — Гермиона смотрит ему в глаза, — может ли быть так, что человек, с которым я вела переписку, — это вы. Из прошлого. Глубокая, почти угрожающая тишина. Снейпа перекашивает странная усмешка. Он хмыкает. Кажется, что вот-вот рассмеётся. — Итак, мисс Грейнджер. Судя по всему, вы не только не прислушались к моему совету и продолжили эту идиотскую переписку, но и дошли до такого… хм… абсурда, что решили искать своего таинственного собеседника в настоящем. — Он делает шаг ближе. — И пришли к выводу, что это я. Очаровательно. Он смеётся коротко и жестко. Отчего волшебница впадает в ступор — никогда она не слышала его смеха Снейп обрывает себя и, неожиданно, тон меняется. Он говорит низко, почти спокойно: — Что ж. Может, ко мне и попадала в руки эта проклятая вещица, как и многим в этой школе, — он взмахивает рукой, будто отбрасывая пыль, — в этом вы правы. Гермиона холодеет. Снейп продолжает: — Однако вы ошиблись. Не мне выпала участь быть вашим собеседником. Он подходит ближе. Жестикулирует резко, с нажимом: — Не важно, кем он был. Важно, как легко эта тетрадь затягивает. Какую стыдливую ненависть может вызвать правда, которую она в итоге приносит. — Кто он?.. — шепчет Гермиона, то ли вторя его словам, то ли действительно вопрошая, но Снейп её перебивает, резко вскидывая руку. — Поверьте, мисс Грейнджер. Вы не захотите знать его имя. Он подходит ещё ближе. Тень от его фигуры падает на Гермиону. Голос становится почти угрожающим: — Я настоятельно советую вам выкинуть не только эту жалкую, проклятую вещицу, но и ваши романтические фантазии. — Он наклоняется, глаза сверкают. — Потому что в тот миг, когда вы узнаете, кем был ваш собеседник, — вы тоже будете молить о том, чтобы стереть себе память. Стереть всё. Он загоняет её к одной из парт. Гермиона инстинктивно отступает назад. Её ладони холодные, спина натыкается на дерево. Она едва дышит. — Я… можно мне идти? — спрашивает она срывающимся голосом. Снейп выпрямляется. Его лицо снова становится холодным, почти отстранённым. — Не можно. Нужно. Она боком выскальзывает из угла, спеша к двери. Сердце стучит в горле. Не оборачиваясь, она выходит, словно спасаясь бегством. Только в коридоре позволяет себе вдохнуть. Он знает. И не лжёт. Но что хуже, она узнала куда большее, чем ожидала. «Вы тоже будете молить о том, чтобы стереть себе память. Стереть всё». Это конец. Он её не помнит. Ланселота больше нет.

***

Лето медленно пробирается в стены Хогвартса, но прохлада замка всё ещё держит в напряжении плечи и пальцы. Окна раскрыты, и в воздухе висит аромат цветущего папоротника, сырой земли и чего-то ещё неуловимого — предчувствия. Лёгкий ветер доносит с озера крики чаек и редкое бульканье воды, но в комнате, где сидит Гермиона, всё замирает. Она сидит в кресле у окна, прижав колени к груди. Перед ней — та самая тетрадь. Потёртая, с мягкой, почти бархатистой обложкой цвета выцветшей вишни. Она берёт её в руки, как берут нечто живое и предающее. Разворачивает. Сердце не просто бьётся — оно ударяет в рёбра, будто хочет вырваться. На странице, как и прежде, зияет слово. Огромными, наклонными буквами, будто написанными в ярости, отпечатано: «ГРЯЗНОКРОВКА». Оно не исчезает. Не стирается. Гермиона пробовала всё — заклинания, зелья, даже осторожные просьбы. Но слово будто приклеено к самой сути тетради. Оно смотрит на неё и смеётся. Губы дрожат. Не от холода — от унижения. От боли. От предательства. Полтора года. Полтора года переписки — сначала робкой, потом дружеской, потом… О, Мерлин! Он присылал ей чертежи чар, изобретал шифры, делился планами, эротическими фантазиями. Но сохранилась она в его сердце, как грязнокровка. И то сохранилась ли? Она сжимает подлокотник так крепко, что костяшки пальцев белеют. Слова Снейпа крутятся в голове, как заклинание, от которого нет щита: «Вы тоже будете молить о том, чтобы стереть себе память. Стереть всё». У Гермионы темнеет в глазах. Малфой. Внутри всё сжимается. Холод медленно поднимается от живота к груди — липкий страх. Тот, кто с наслаждением произносил это же слово — грязнокровка — в её адрес. Перед свидетелями. Унижая, зная, что может. Что защищён своей фамилией, положением, кровью. Она вжимается в спинку кресла. Нет, это просто безумие. Он, конечно, был Пожирателем Смерти, наверняка знал Флайшера, у него французские корни, но у неё просто в уме не укладывалось, чтобы эмоциональный диапазон того, кто пафосно откидывал волосы на суде, радуясь, что её вот-вот отчислят, мог быть её Ланселотом. Только если тот изначально не преследовал корыстную цель. Не зря ведь Ланселот в последние дни упоминал о той легенде с прорицанием… Нет, он не мог притворяться. Письма были слишком… настоящими. Никто не пишет так, если не чувствует. Даже такие скользкие типы как слизеринцы. Гермиона задыхается. Сердце стучит в висках. На секунду ей кажется, что стены замка чуть подались вперёд, как будто Хогвартс сам сжал челюсти. Если бы только у неё было чуточку больше времени на расследование: расширить поиск, не зацикливаясь на внешних характеристиках. И не ставить на нем клеймо Пожирателя Смерти. И если где-то в той эпохе, среди выпускников, скрывается имя Ланселота — она его найдёт. Даже если придётся перерыть все архивы. Другой вопрос. Зачем ей это? Что даст болезненное знание, подобное року? Что людей не изменить? Что чистокровие сильнее здравого смысла и чувств? Снейп прав, ответ не подарит ей ничего кроме боли и страданий. Но к своему стыду, сегодня вечером, жуя безвкусный омлет, она застыла взглядом на Малфое-младшем, пытаясь понять, насколько объективно Люциуса можно назвать красивым, кого явно имела в виду Плакса Миртл, если закрыть глаза на весь яд, который он источал не только своим языком, но красноречивым взглядом. Никогда ей ещё не приходилось стыдливо отводить глаза — от младшего Малфоя, будто змеиным нутром почувствовавшим, что за ним следят. Противоречие рвет на части беспощадно. Ведь с одной стороны — гордость и жажда правды, но с другой — страх, который прячется глубже всех слов: что если всё это правда? Что если тот, кто называл её грязнокровкой, на самом деле был не просто врагом — а единственным человеком, кто, пусть и сквозь язвительные слова, понимал её? Ту часть её, которую она скрывала не только от магловского и магического мира, но и самой себя. «Ты совершила ужасную вещь, Гермиона. И самое страшное, что ты даже не осознаёшь этого. Это отличает плохого человека от хорошего». Ей точно пора к мадам Помфри за успокоительной настойкой, если она всерьез задается подобными вопросами, пытаясь представить молодую версию Люциуса Малфоя так, чтобы не рыдать беспричинно над омлетом, то ли от смеха, то ли от ужаса, что тот на полном серьезе мог отрезать часть своей плоти, чтобы затолкать в треклятый амулет, который ждал её десятки лет. За окном гриффиндорской спальни гаснет летний закат, золото стеклянных витражей сливается с серым небом. Гермиона сидит на краю кровати. В её ладонях — остатки того, во что она верила, чему открылась и что теперь ощущается как яд, пропитавший её сердце. Изящная брошь в виде змеи с изумрудными глазами — символ, который раньше казался ей тонким, таинственным, почти романтичным, а теперь откровенно шипит ей в лицо. Заколдованная роза, магия которой всё ещё делает её свежей, как будто срезанной только что — но её лепестки пахнут иллюзией. Проклятый ядовитыми чувствами кулон, хранящий в себе частицу своего дарителя, вызывающий теперь не трепет, а хтонический ужас. Наконец, волшебное перо с утончённым гравированием, купленное на деньги, полученные у Бартемиуса Крауча-младшего, — вещь, ставшая первой в её коллекции Даров Пожирателей Смерти. Гермиона долго смотрит на эти дары. Тонкие, изысканные, полные обмана. Обвораживающие, как змеиный взгляд. И такие же опасные. Снейп был прав. Всё это принесло лишь стыд и ненависть. Она берёт все вещи, заворачивает в старую льняную ткань и, прижав к груди, спускается по лестнице, несмотря на то, что уже время отбоя — комендантский час. Сквозь сумерки, по извилистым тропинкам, направляется в сторону Хагридова домика. Тепло его печи мерцает вдали, как маяк, но она сворачивает влево — в чащу. Оксфорды хлюпают по сырой земле. Сердце бьётся глухо. Где-то ухает сова. Она выбирает место между корнями старого бука. Достаёт палочку. Несколько заклинаний — и земля мягко раздвигается. Она кладёт туда завёрнутый свёрток — всё, что связывало её с ним. С Ланселотом. С тенью, что длилась полтора года. — Прочь, — шепчет она. — Прочь навсегда. Мгновение — и всё исчезает под слоем земли. Над этим местом уже прорастают поздние побеги. Она разворачивается, не оглядываясь. Пусть сгниёт в земле. Пусть исчезнет, как сон, от которого хочется отмыться. Глубокая тишина окутывает коридоры Хогвартса, как плотный, осязаемый смог. Свет факелов лениво дрожит на каменных стенах, отбрасывая длинные, зловещие тени. Гермиона идёт быстро, но осторожно, стараясь не издавать ни звука. Не стоило ей поддаваться импульсивному порыву избавиться от подарков сей час же — не пришлось бы прислушиваться с шорохам, пытаясь обогнуть патрули Амбридж, которые вот-вот начнут свой обход. Но удача в этом полугодии окончательно разворачивается к ней спиной: из-за угла лестницы материализуются знакомые мантии с зеленым расшивкой. — Ну конечно, — раздаётся маслянистый голос Драко Малфоя. Он прибавляет шагу, и в полумраке его светлые волосы сияют, будто шлем. — Кого ещё можно было ожидать, крадущегося по коридорам в неположенное время, как не главную преступницу Хогвартса? Гермиона даже не думает отступать, продолжая идти, наслаждаясь неожиданным всплеском адреналина. Ну отнимут они у неё очки, и что дальше? Она смотрит на лица обступивших её учеников, не дающих пройти мимо: Паркинсон улыбается с мерзкой самодовольной миной, Гринграсс, прищурившись, выглядит скорее раздражённой, чем самодовольной (откуда только столько неприязни, что она ей сделала?), Нотт лениво вращает палочку в пальцах, нарушая тишину зловеще-непринужденным свистом, а Крэбб с Гойлом стоят по бокам, как каменные изваяния. Она — одна. Их — шестеро. — Прогулки в коридорах после комендантского часа? Дай угадаю, расклеиваешь новые антиамбриджевские листовки? Думаю, если мы хорошо обыщем твои укромные местечки, мы и не такое найдем, — продолжает Драко с притворной вежливостью, кончиком палочки указывая ей в горло. — Ну снимешь ты с меня очки, Малфой, и что дальше? — безынтересно тянет Гермиона, упиваясь тем, как Дафна со свойской ей манерой закатывает от раздражения глаза. Наверняка, она считает ей высокомерной. И у них это взаимно. — Серьезно, ты видел гриффиндорские часы? Там пусто, как в твоей голове. Отправишь меня полировать кубки? После того цирка, что ты вынудил устроить министерство, это как-то не впечатляет, Малфой. — Давайте затолкаем её в исчезающий шкаф, — накручивая прядь на палец, вытаращив выкрашенные черной подводкой глаза, задорно предлагает Дафна и подмигивает Малфою. Гермиона замечает, как под платиной волос качаются змеевидные крупные серьги: наверняка подарок Малфоя. — Это будет понадежнее отчисления. — Ты права, — нисколько не смущенный отповедью Гермионы, кивает Малфой и переглядывается с Тео. — Наказания должны стать более индивидуальными. Мы обсудим с профессором Амбридж эту инициативу на следующем слете. Как и предложение, в качестве наказания отстранить тебя от экзаменов. Впервые, с момента как она стояла подле судейской трибуны, после того, как сбегала от дружины во время облавы их отряда, её ноги немеют от страха. Малфой, убедившись, что попал в самое яблочко, самодовольно ухмыляется. Он протягивает руку, словно хочет схватить её за плечо, чтобы прямо сейчас затащить к Амбридж, но в этот момент из-за спины Дафны слышится сбивчивый голос: — Дафна… Все вздрагивают. Из дальнего конца коридора выходит Астория. Её лицо неестественно белое, губы поджаты. В глазах испуг. На носовом платке в руке — пятна алой крови, уже проступившие сквозь ткань. Очередная струйка стекает на губы, пачкая жемчужные зубы. Астория тяжело дышит, будто каждое слово даётся ей с трудом. — Мне нехорошо… И покачнувшись, падает вперёд, прямо в руки сестры. Платок выскальзывает из пальцев и падает на каменные плиты, будто сорванный осенний лист. Из носа девочки бьёт кровь, алыми струйками стекая уже по лицу и шее. — Астория?! — визжит Дафна. Она в панике хватает сестру за плечи, пытаясь аккуратно встряхнуть. — О, Мерлин, снова?! Паника молнией пробегает по слизеринцам. Пэнси растерянно отступает, в ужасе прижав ладонь к губам. Тео перестает играть палочкой и как будто хочет подбежать к Дафне, но сдерживает себя. Даже Крэбб с Гойлом выглядят растерянными. Гермиона и сама впадает в ступор: кровь на полу, испуганные крики, жуткое бледнеющее в свете факелов восковое лицо Астории — всё это заставляет оцепенеть. Малфой и тот теряет над собой контроль. Его лицо искажается, но не в злобную гримасу — он выглядит напуганным мальчишкой, беспомощно растопырившим руки в стороны, словно впервые видит перед собой умирающего человека, не понимая, как себя вести. — Драко! — Дафна практически кричит, голос её сорван и истеричен, по щекам бегут слезы. — Что ты стоишь?! Сделай хоть что-нибудь! Она умирает! Драко, поколебавшись ещё мгновение, прячет палочку в карман, попадая в тот не с первой попытки, резко опускается на колени и подхватывает Асторию на руки. Та безвольно опускает голову ему на плечо, руки болтаются, как у куклы. Капли крови оставляют тёмные пятна на его мантии. — К мадам Помфри! Быстро! — командует он хрипло, совладав с волной ступора. — Отойди, Пэнси! Тео, открой дверь! — бросает он. Его голос срывается, как бы он ни старался держать себя в руках. Слизеринцы бросаются вперёд, забыв о Гермионе. Дафна бежит рядом, прижимая руку ко рту, не переставая рыдать. Тео кладет руку ей на плечо, но она тут же скидывает еë. В коридоре вновь раздаётся стук шагов — торопливых, неуверенных. Всё происходит так быстро, что Гермиона не успевает ничего сказать. Её тело наполняется смесью тревоги, сочувствия и страха. Астория. О, Мерлин, ну почему этой невинной девочке приходится переносить столько страданий? Несправедливо, что из всех этих гадюк именно ей выпала доля нести проклятие. Не отдавая себе отчета, Гермиона следует за ними, наплевав на все угрозы наказания. В её горле пересыхает, ладони становятся влажными. Уже у поворота, у мозаичного витража, она видит, как Астория, всё ещё в руках Драко, едва заметно шевелит рукой. Обнимая его за шею, она ловко поднимает большой палец вверх. А затем из ладони выпадает что-то маленькое, блестящее — фантик. Он мягко скользит по полу и останавливается прямо у ног Грейнджер. Она поднимает его, силится с потустороннем мраке разглядеть надпись: «Кровоносная конфета Уизли. Эффект крови из носа: гарантирован!» В животе у Гермионы вспыхивает что-то между облегчением и негодованием. Она стискивает фантик в кулаке, усмехнувшись себе под нос. — Маленькая… гениальная змея, — шепчет она. — Настоящая слизеринка. Сцена перед глазами теперь кажется театром: Драко, бегущий с Асторией на руках, громкие возгласы, паника — ловкий отвлекающий манёвр. Видимо, Астория и сама нарушила комендантский час и решила спасти двух зайцев одним выстрелом. Беспрепятственно вернувшись в спальню девочек, окрыленная перепугавшим Малфоя спектаклем, Гермиона вспоминает совет Джинни, вызвавший в день всех влюбленных лишь гнев от правдивости её замечания — «Верни эту тетрадь туда, откуда взяла. Сосредоточься на настоящем. На реальных людях. Тебе нужно переключиться. Найти нормального, настоящего парня, чтобы клин клином вышибло! Понимаешь?». Верно. Ей нужно отвлечься и начать жизнь с чистого лица. Она подходит к своему шкафчику и достаёт маленький, почти забытый кулон в форме совы с лунным камнем, который ей когда-то подарил ей Виктор. — И никаких тебе кусков плоти, — тихо бубнит Гермиона, застёгивая цепочку на шее. Её рука тянется к перу, к пергаменту на столе. Несколько минут волшебница глядит в пустоту — в чистый, как снег, пергамент, но слова не идут. Письмо остаётся пустым. Как и всё внутри — выжженное, уставшее. Но по крайней мере — свободное. Стук шагов в коридоре. Голоса из гостиной. Она спускается вниз, просто чтобы почувствовать чью-то жизнь рядом. — …да я тебе говорю, Малфой собирает весь Слизерин у себя в особняке, — хихикает один из четырехкурсников. — И Амбридж им подписала разрешения, представляешь? Типа «образовательный выездной ужин». — Ужин, ага, — бурчит Рон, услышав чужой разговор. — Там, небось, целая сходка Пожирателей, с тостами за «чистую магию». Никто не смеется. Живоглот пробегает по ступеням, мимоходом ластясь о хозяйские лодыжки. «Малфой собирает весь Слизерин у себя в особняке». «Давайте затолкаем её в исчезающий шкаф», — раздается звонким смехом высокомерный голос Дафны. Гермиона морщится, качает головой, отгоняя чужие слова. Её это не касается. Сейчас она поднимется к себе. Напишет Виктору письмо. Обновит график подготовки перед экзаменами. Немного освежит в памяти конспекты по истории магии за третий курс. И ляжет спать. Ни-во-что-не-вмешиваясь.