Аквамариновая хрупкость

      Селестия не милует никого.       Ни тех, кто тянется к непостижимым знаниям, ни тех, кто остаётся в дремучем неведении. Боги готовы уничтожать нации, разрушать жизни и убивать неугодных.       Глаз бога — горит сегодня куда ярче своим золотом, неумолимо, яростно — наверняка лишь очередной способ уследить за всеми. Последняя, натужная попытка контроля, так резво вытекающего из божественных ладоней.       Чжунли хмурится, читая очередное письмо. Свеча рядом осторожно лижет край бумаги, после заглатывая огнём её полностью, превращая каллиграфические буквы в пепел, оседающий на чёрных кожаных перчатках.       Он выдыхает, резко поднимаясь с кресла.       Уже месяц он находится в Фонтейне, и до сих пор он не нашёл ни следа нового Гидро Архонта.       Богиня Справедливости пала; народ кричал и бился в конвульсиях божественного цунами, но добился своего: чаша весов Фемиды склонилась в их сторону, и от Богини осталась лишь пена морская.       Статуи снесли, центральную площадь облагородили цветами и фонтанами; величайшие скульпторы страны ждали, когда же появится их новый Бог, чтобы создать новых идолов.       Но его всё не было.       Жизнь Фонтейна шла чередом; верующие молились неизвестному Божеству, ждали возрождения из пены; Чжунли нервничал, выстраиваясь в длинные очереди к шарлатанам и «великим» астрологам.       Единственная причина, почему именно он здесь, а не его младшие по званию соратники — большая ответственность и поднятие боевого духа. Гидро Архонта нужно сначала разыскать, прежде чем безжалостно отобрать Сердце Бога и преподнести своей Царице; Чжунли — нет, Первый, Моракс — намного надёжнее остальных.       Первое Сердце для Царицы — от Первого предвестника.       Но Чжунли уже начинал злиться.       Ни одна ниточка не приводила к нужному; место смерти Архонтки Справедливости — стеклянно-чистое море — не показало ничего, что могло бы помочь. Вода ему не подвластна; песок и скалы молчали, словно нарочно хранили тайну рождения нового Бога.       Но каждый живущий здесь чувствовал, что новый Бог уже появился. Пустота рядом с ликованием, родившаяся в сердцах фонтейнцев, просуществовала совсем недолго.       Чжунли обязан его найти.       Неокрепшее, юное божество; глупое в своих поступках, раз не появляется на публику и не питается чужими молитвами и подношениями. Вырвать Сердце из груди — быстрое движение одной руки.       — Мне кажется, он очень красив, — шепчет девчушка в чёрном платье с большим бантиком на голове, склоняясь к другу с таким же бантом, но на шее. — Он обязан быть красивым! Мы ведь в Фонтейне. Помнишь, как прекрасен был лик Богини, высеченный в камне? — звучит она, словно заучила слова из учебника.       — Помню, — мальчишка морщится, — но лучше бы забыл. И, знаешь, элегантным… Умным. Может, если я помолюсь ему, он поможет мне доделать школьный проект с фотокамерой?       — Давай попробуем! — весело соглашается девочка.       Чжунли корчит недовольную гримасу. И этому учат детей с детства? Полагаться не на себя, а на рабов Селестии?       — Не нравится композиция, сэр?       Чжунли удивлённо вздёргивает бровь, поворачиваясь на обратившийся к нему голос.       Сияющие голубые глаза. Огненный вихрь волос. Лукавый прищур и кружевная белая рубашка, сверкающий жемчуг на шее. От него пахнет солью, морем и водорослями, будто бы он только-только из воды вышел.       — Простите?..       — Прощаю, — вздыхает юноша, подойдя ближе. Чжунли уже хочет возмутиться вопиющей наглости мальца и прорычать на него сквозь свою угрожающего вида маску, но что-то странное его от этого удерживает. — Мне очень нравится выставка этого года. Хоть я на прошлых не бывал.       — Не местный? — кто знает, почему Чжунли продолжает разговор, но что-то ему подсказывает, что стоит его послушать.       — Местный, местный. Просто меня здесь ещё не было.       — Ясно… — Чжунли не придаёт особого значения речам этого странного юноши и уже надеется, что тот отцепился от него, замолкнув. Предвестник тяжёлым шагом прохаживает мимо каждого шатра, без особого интереса разглядывая творения научной выставки. На его взгляд, большинство — абсолютный хлам.       — Вы выглядите так, будто бы что-то ищите, но явно не здесь, — вновь подаёт голос мальчишка, и Чжунли удерживается от тяжёлого вздоха.       — Верно.       — А что Вы ищите?       — Кого. Гидро Архонта.       Чжунли вновь идёт вдоль толпы, разглядывая всех и пытаясь выцепить подозрительных личностей. Всё-таки ежегодные научные выставки — большое событие для Фонтейна, сердца Тейвата изобретений и механизмов.       — Понятно. Я в деле! Знаю, где его найти. А как Вас зовут?       Чжунли резко останавливается, и юноша от неожиданности врезается ему в спину, глухо ойкая ему куда-то в тёмную мантию.       — Знаешь? Как? — Чжунли поворачивается на него и наступает, вынуждая того нелепо хихикнуть и сделать пару шагов назад.       — Как Вас зовут, всё же?       — Моракс.       — А я Чайлд. Значит, у Вас много моры? — Чайлд смеется в ладонь из-за собственной шутки, а Чжунли недовольно хмурится.       — Значит, ты — ребёнок?       — В какой-то мере… — вдруг задумчиво выдаёт он. — Впрочем, я действительно знаю, где сейчас находится Гидро Архонт.       — И откуда? Услышал про мору, и всё, язык развязался? — Чжунли понимает, что перед ним очередной шарлатан. Таких здесь несоизмеримо много; предвестник поначалу от незнания на многие их уловки вёлся.       — Мне от Вас ничего не нужно, — Чайлд пожимает плечами и трясёт рыжими кудрями, разворачиваясь. — Но если Вам хочется ещё месяц бродить по вымощенным брусчаткой улочкам Фонтейна и обивать пороги обманщиков… — он показательно хмыкает и слегка машет ладонью, и оказывается схвачен за кисть тяжёлой рукой в чёрной перчатке.       — Откуда ты это знаешь? Следишь за мной? — глаза Чжунли блестят нездорово опасно, но Чайлд, кажется, ни капли не пугается.       — Я знаю очень, очень многое… Так пойдём?       — Куда?..       — К Гидро Архонту. Забыли уже, да? Ну, возраст берёт своё… Как хорошо, что я совсем молод, — бормочет Чайлд себе под нос еле слышно.       Чайлд не спеша ведёт Чжунли по выставке, останавливаясь у каждого мало-мальски заинтересовавшего его изобретения. И таких… было много.       — Не стоит ли нам поторопиться? — раздражённо бросает Чжунли в разгар спора Чайлда с одной из учёных.       — Вода камень точит, — отвечает тот, и глазом не моргнув. — В какой-то мере Вы правы, — обращается он снова к изобретательнице. — Но Ваши расчёты оказались не совсем верны, и именно поэтому колебание происходит не с такой частотой, как следовало бы для повышения эффективности работы.       — Думаете? — вздыхает учёная, заламывая руки и сдаваясь. — Хорошо… Я пересмотрю свои записи. В конце концов, взгляд со стороны всегда яснее, чем свой, замыленный… А вы тоже в Академии Сумеру учились? Я что-то вас не припомню, хотя, кажется, я едва вас старше.       — Нигде не учился, — машет рукой Чайлд, убегая вперёд, и Чжунли прикрывает глаза, пытаясь успокоиться.       Чайлд двигается к выходу из павильона, и Чжунли готов выдохнуть недовольное «наконец-то».       — И куда мы?       — Как куда? За Гидро Архонтом ведь, — снова отвечает Чайлд.       Предвестник бы уже давно отмахнулся от несносного юнца, но интуиция подсказала, что пока стоит остаться. В конце концов… он даже ничего не потеряет. Всё равно слоняется по всему городу, как неприкаянный.       — И… Что, прости, делать Гидро Архонту в булочной? — Чжунли заходит за ним в пекарню, сладко пахнущую выпечкой. Слюна невольно скапливается во рту, но он гневно смотрит на Чайлда, складывая руки на груди.       — Как «что»? Все любят круассаны, — Чайлд фыркает, будто бы Чжунли сказал неимоверную глупость.       — Я не люблю.       — Значит все, кроме Вас, особенный наш, — явная насмешка, от которой внутри Чжунли заворачивается злость. — Заплатите? Кошелёк забыл, — слишком радостно улыбается Чайлд. Чжунли вздыхает, но отсыпает горстку моры на прилавок.       — Как же это чудесно! — бормочет он с набитым ртом, выходя из пекарни. — Идём дальше. Нам нужно… — Чайлд задумывается на секунду. — К морю. Точно… Погода прекрасная. Я бы прогулялся.       — Мы гуляем или ищем Архонта? — строго спрашивает Чжунли, но идёт за ним, весело вышагивающим по узким улочкам дворов.       — А чего Вам больше хочется? — игриво спрашивает юноша, протискиваясь меж домов.       Здесь пахнет свежевыстиранным бельём, подоконными розами и едой. Чжунли слегка застревает плечами в одном из проходов, тяжело дышит через маску, неуклюже цепляется подолом мантии за какой-то крюк и чуть ли не наступает на рыжую кошку, внезапно на него выпрыгнувшую. Чайлду это доставляет, кажется, особенное удовольствие: он петляет дорожками, машет незнакомым людям и даже не оборачивается на Чжунли. У того проскальзывает мысль, что прекрасное знание Чайлда о коротких путях города ещё ему пригодится.       Они выходят к морю.       — И где Гидро Архонт? — интересуется предвестник, скорее, для галочки: он уже понял, что ничего этот юноша не знает. Но злости за его выходки почему-то не было. Остыл.       Чайлд отвечает не сразу. Он разувается, закатывает штаны выше колен и входит в воду.       Морской ветер шалит, развевая его отросшие рыжие кудри. Брызжет Чжунли солью прямо в его несносно серьёзное лицо.       — Везде, где мы были.       — Мг. Мне пора, — кивает Чжунли, тяжело вздохнув. Время потратил, ничего не получил, ещё и мантию повредил. Его ошеломительно ловко развели на круассан с клубничной начинкой, но это ничто по сравнению с тем, как его приняли здесь другие шарлатаны с его расспросами.       — Но Вам ведь нужен был Бог, нет? — Чайлд разворачивается к нему лицом, упирает руки в бока. Чжунли чуть хмурится, не понимая. — Я не врал. Он был везде-е, где мы так славно провели время. Может быть, это стереотип, что все Боги — строгие и серьёзные. Я вот действительно люблю сладкое, и слышал я за своё короткое время пребывания здесь, что жестокая Властительница Инадзумы — тоже та ещё сладкоежка…       Юноша весело щебечет, запуская мокрую ладонь себе в волосы и зачёсывая назад чёлку. Чжунли смотрит неверяще и хмуро, качает головой, но вспоминает детали и хочет себя ударить в лоб за недогадливость.       Права была Царица, что ему не хватает холодной головы.       — Ты знаешь, кто я? — грозно произносит он, но не наступая: Чайлд теперь более не кажется глупым юношей; даже новорождённый, не приобретший полную силу, он остаётся Богом. Богом, который так ловко привёл его к морю, откуда вышел.       — Нет, но мне как-то всё равно, — хихикает он, пожимая плечами. — Я чувствую Вашу силу. Я знаю, что сейчас Вы в разы сильнее меня, — Чайлд ведёт рукой, и брызги послушно разлетаются голубыми мазками. — Но пока не знаю, зачем Вы здесь. Я не так долго здесь нахожусь, но уже хорошо изучил страну… Я люблю людей здесь.       — Знаешь, меня это тоже как-то не волнует, — предвестник складывает руки на груди. — Я пришёл сюда лишь чтобы забрать твоё Сердце Бога.       — Правда? Ах. Ну, забирайте, — он хмыкает и пожимает плечами. Рыжий огонь мокрых волос разлетается по водной глади, когда Чайлд падает в воду. — Моракс, — зачем-то добавляет он задумчиво, будто бы пробуя имя на вкус вместе с солью воды на языке.       Чжунли не верит его словам: это читается, как очевидная насмешка.       Чайлд выныривает из толщи воды и улыбается во все тридцать два.       — Искупаемся?       — Нет.       — Почему? — Чайлд звучит практически расстроенно. Будто бы действительно ожидал, что предвестник согласится.       — Я на работе.       — А-а… Ну, наверное, я тоже, — Чайлд выходит из воды и ёжится от контраста температур. — Что будете делать?       — Я заберу твоё Сердце Бога, — непоколебимо.       — Ладно. Вы придёте завтра? — быстро переключается Чайлд, поднимая свои голубые глаза-блюдца на Чжунли.       — Приду.       Потом снова был тёмный арендованный кабинет, толстые красные шторы и одна-единственная свеча на столе. Запах пергамента и чернил, документы по отчётности, тяжёлые вздохи и образ небесно-солнечный перед глазами. Словно Чайлда не вода благословила, а само солнце, оставив поцелуи на его щеках и угловатых юношеских плечах.       Подойти, вырвать сердце. Что остановило предвестника сегодня?       Тяжёлым, острым почерком выводится: «Объект находился в своей стихии, воде; нападать на него было несоизмеримо глупо и рискованно. Буду ждать нового, более удобного момента; планирую попытаться втереться в доверие Богу и похитить его сердце наиболее безопасным способом».       Вода, море, конечно же. Родная стихия. Соль на губах и жемчуг на шее. Что остановило его сегодня? Ох… Его порванная мантия. Какая досада, воистину. Только ведь купил перед поездкой.       Царица — Богиня Льда — Богиня Любви; следующая его цель после Гидро архонта — Мондштадтский Бог Ветра — Свободы. Очевидный вопрос, что же представляет собой этот юноша? Справедливости больше нет (ха-ха, как же иронично — хочется посмеяться, но нет), тогда кто он — Чайлд?       Вода-море, вода камень точит. Чжунли засыпает за столом с иголкой и ниткой в руках, так и не найдя ответа на свои вопросы.       Ракушки любовно выстроены в ряды: здесь чуть бóльшие, здесь — меньшие. Чайлд прикладывает самые большие к уху и задумчиво хмыкает сам себе, и любой посторонний принял бы его за умалишённого.       — Море разговаривает, — подаёт голос Чайлд, даже не обернувшись.       Чжунли даже не пытался подкрасться, потому что шпионство — не совсем его конёк, и его тяжёлые шаги по берегу, укрытому мелкими камушками, не услышать невозможно.       — Это звук циркуляции твоей крови, — бросает Чжунли, беспристрастно наблюдая за тем, как Чайлд слушает раковины одну за другой.       — Нет. Я его слышу, — Чайлд тихо вздыхает. — Оно немного устало быть хорошим… Я его понимаю. Сегодня будет буря.       — Ты правда?.. — предвестник недоверчиво косится на горизонт: сахарно-голубое небо, ни единого облачка. Море — чистейшее стекло.       — Я подумываю над тем, чтобы выйти к людям, но переживаю, что им не понравлюсь. Политика прошлой Архонтки им не нравилась… Я не хочу, чтобы меня возненавидели лишь за то, что я есть. Я вообще… — он вновь вздыхает, но как-то горько. — Хотите послушать ракушку?       — Я хочу только забрать твоё Сердце Бога.       — Я помню. Так послушаете?       Чайлд протягивает ему большую витиеватую ракушку, кремово-жемчужную, отполированную песком и морским дном. Чжунли принимает её рефлекторно, смотрит глупо и неверяще: приложить к уху?       — Давайте же.       Это ловушка? Внутри раковины — бомба замедленного действия? Чжунли на секунду поражается абсурду своих мыслей, и чтобы опровергнуть этот бред, всё же поднимает ракушку к лицу.       Сглатывает как-то нервно и растерянно, хмурит брови; слышит — море, волны, пена — дно морское. Чайлд рядом улыбается, рыжие кудри ветру подставляет и смотрит неотрывно, внимательно.       — Глупость какая-то… — выдыхает Чжунли, резко отнимая от себя раковину. — Меня такими трюками не отвлечь от цели.       — А мне нравится, — Чайлд пожимает плечами. — Я дарю Вам эту ракушку.       — Зачем она мне? — Чжунли снова растерянно смотрит на неё.       — Море в кармане. Море всегда будет рядом, и с ним можно будет поговорить в любой момент. Оно услышит. Здорово ведь?       Чжунли неопределённо качает головой, зачем-то всё же спрятав ракушку во внутренний карман мантии.       «Кажется, объект пытается затащить меня в свою ловушку: всё время находится около моря и зовёт меня ближе к себе. Вероятно, вынашивает план. Нельзя терять бдительности рядом с ним», — выводит. Не по процедуре, не по протоколу, но Чжунли не вносит в рапорт ни слова о ракушке.       Та лежит в углу стола, сверху на десятках таких же отчётов. Чжунли долго-долго смотрит то на неё, то на тёмную маску предвестника в руках. За окном бушует ливень.       — Сердце… Хаоса.       Чжунли оборачивается на знакомый голос. Обладатель привычно улыбается, жмурит глаза от яркого солнца — погода сегодня просто прекрасная. Предвестник с удивлением замечает, что Бог ходит без обуви. Прямо по шершавой брусчатке центральной площади.       — Где твоя обувь? — интересуется он скорее из праздного любопытства, чем из искреннего.       — Отдал какому-то парнише, у которого порвались собственные ботинки… — бормочет тот, отмахиваясь. — Я всё равно хотел залезть в фонтан.       И исполняет. Шорты, ещё вчерашние штаны, обвисающие ниточками ткани к белым коленям, чуть мокнут и темнеют под брызгами воды. Никто на них внимания не обращает: обычная практика среди детей. Главное не лезть туда, где монетки плавают. Негоже по чужим мечтам топтаться.       — Что такое «Сердце Хаоса»? — Чжунли щёлкает ремешком на груди и скидывает с себя тяжёлую мантию. Всё равно она уже безнадёжно испорчена. Шум воды в фонтане чуть заглушает голос Чайлда, поэтому предвестник подходит ближе, упираясь руками в гладкий белый камень.       — Это я, — отвечает Чайлд, — я. Разве это подходит кому-то, кто собирается управлять целой страной? — вздыхает он, и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Мне кажется, что нет. Справедливость, мудрость, спокойствие… Не думаю, что мне этого хоть когда-нибудь хотелось.       Чайлд садится на камень изнутри фонтана и оборачивается на Чжунли, смешно запрокидывая голову назад.       — Мне подходит быть Богом?       — Я ненавижу богов, — отвечает Чжунли, вздыхая горько и качая головой. — Тебе куда более бы подошло быть беззаботным юношей, который чистит ботинки вельмож на улице и играет на гитаре, собирая деньги в шляпу.       — То есть мне бы больше подошло быть бродяжкой, чем Богом, верно? — весело смеётся Чайлд, поднимаясь и выпрыгивая из воды. Он трясёт своей рыжей головой, как пёс, попадая каплями прямо на Чжунли.       — Думаю, да, — Чжунли хмыкает, впервые позволив себе какую-никакую эмоцию.       — Прелесть какая… Хочу быть бродяжкой.       — Отдашь своё Сердце Бога — будь кем угодно.       — У Вас пластинка зае… Ох, — он резко останавливается, опустив голову.       Чайлд цокает языком, присаживаясь прямо на пол посреди улицы и не заботясь ни о чём. В его босой ноге — осколок стекла, и он хмурит свои рыжие брови, выдёргивая его.       Багровая, словно совсем человеческая кровь шустро разбивается о брусчатку. У предвестника будто бы срабатывают все сохранённые программы обучения, и поэтому он резво подхватывает Чайлда на руки, вызывая у того смешное «ой».       — Видел здесь недалеко врачевальню. Позаботься о том, чтобы найти новую обувь.       — Моракс, — Чайлд прикрывает лицо рукой, хихикая. Тот в недоумении хмурится. — Я Архонт… Мне точно не нужен врач.       Чжунли резко останавливаются посреди улицы и делает такое лицо, будто бы готов выронить Чайлда из рук тут же. Он неверяще приподнимает его ногу, подгибая её в колене и чуть ли не заехав им самому Чайлду в нос.       Раны нет.       Он опускает Чайлда как-то слишком резко и неуклюже, что тот чуть не падает.       — Вы очень грубы с Богами, — беззлобно замечает Чайлд. — Вас манерам не учили?       — Ещё бы Боги меня манерам учили, — щетинится Чжунли, в который раз разворачиваясь прочь.       — А почему Вы так нас ненавидите?       Естественно, Чайлд семенит за ним.       — Вы приносите слишком много ужаса и смертей в человеческий мир.       — Да? Но ведь я ничего не сделал. Я родился, впрочем-то, только пару месяцев назад.       В какой-то мере он прав. Предвестник это пока не готов признать.       — Это пока что, — гневно тычет пальцем Чжунли ему в грудь. — И сам сказал, тв… — в его глазах вспыхивает осознание. — Ох... Я ведь мантию на площади забыл.       Чайлд взрывается хохотом.       — Как абсурдно.       Небосклон лениво окрашивается в розовый, жёлтый, рыжий, морская вода облизывает песчаный берег и совсем немного не достаёт до Чайлда, устроившегося прямо на песке.       — Что именно? — скрежет голоса через маску.       — Я… не понимаю этот мир, — честно признаётся Чайлд, пожимая плечами. — Люди… знаете, они ведь такие же всемогущие, как и мы. Дай им всё время мира — и они покорят любые вершины. Что в этом плохого?       Чжунли презрительно хмыкает, качая головой. Он присаживается на камень рядом с Чайлдом, не опуская на него взгляда.       — Спроси у своих, — предвестник кивает чуть вверх, — начальников.       Чайлд тихо смеётся.       — Я никогда не просил быть Богом. Я не хочу быть ответственным за тысячи людей, которые полагаются на меня когда нужно и не нужно. Люди… удивительны. Я бы хотел быть человеком.       — Чтобы что? Променять вечную жизнь и силу на… это? — Чжунли всё же опускает взгляд на него. Юноша не выглядит дурачащемся или шутящим.       — Прелесть человеческой жизни в том, что она слишком коротка. И им всё время приходится… выбирать. Решать. Думать. А что я? — он улыбается закату, пожимая плечами. — Мне уже сразу всё доступно. А так… совсем-совсем неинтересно.       Чжунли молчит, не отрывая взгляда от него. В конце концов он тяжело вздыхает и, сняв свою маску, падает к нему ближе, прямо в песок.       Чайлд выглядит таким восхищённым и удивлённым одновременно, что Чжунли еле удерживает серьёзное выражение лица.       — Если ты отдашь мне своё Сердце Бога, то сможешь попробовать жить среди людей, — говорит он своим голосом, более не искажённым скрежетом большой маски, — И все будут в плюсе. И ты, и я.       Чайлд, кажется, задерживает дыхание.       — А Вам когда-нибудь говорили, что Вы очень красивый? — расплывается в смущённой улыбке он. Чжунли вздёргивает брови в удивлении, но кивает. — Можно тогда я скажу тоже?       — Ты уже это сделал. Но…       — Мне оно не нужно, — Чайлд берёт руку Чжунли и внезапно стаскивает с него чёрную перчатку, а после кладёт прямо себе на грудь. — Но у меня маленькая просьба.       — Слушаю?..       Чжунли отвечает, скорее, для галочки. Теперь его взгляд сосредоточен лишь на мальчишеской груди — дай волю энергии, и у Чжунли в руках будет сиять его гнозис.       — Поцелуйте меня, пожалуйста.       Предвестник округляет глаза в удивлении, теперь снова неотрывно смотря на Чайлда. Долго думать не приходится, и он сразу тянется к нему, но Чайлд вдруг его прерывает, выставляя ладонь вперёд.       — Ну нет, — он хихикает. — Сделайте это… Не как задание. А… Так, как нужно. Как следует. Ладно?       Как следует?       А как следует? Если всю свою жизнь Чжунли только и поступал так, как следует?       Чжунли вдыхает-выдыхает.       На кону — Сердце Бога и успешная операция, которая подчеркнёт его силу и лидерство, как Первого. Первого — правой руки самой Царицы.       Знала ли та, что даже лучшие могут быть искушены? Апельсиновой рябью волос и глазами-морем, солью на губах и одной-единственной ракушкой?       Предвестник стаскивает вторую перчатку, бросая её куда-то на песок.       Он запускает руку в волосы Чайлда, и тот льнёт ближе, прикрывая глаза. Светлые ресницы очаровательно трепещут.       Чжунли коротко вдыхает — момент застывает; целует его, ощущая вкус солёной воды и все его улыбки губы в губы. Чайлд безудержно носится даже сейчас: его длинные пальцы бегают туда-сюда по чужим плечам, пока Чжунли не перехватывает обе тонкие кисти и не прижимает к своей груди. Чайлд, кажется, усмехается в поцелуй.       Предвестник целует чужого Бога, зная, что всё уже и так предрешено. Оба знают.       — Может, не всегда нужно слепо следовать чужим приказам? — шепчет Чайлд, не вырывая своих рук из чужой цепкой хватки. — Веру можно выбирать, в конце концов.       Чжунли рычит.       Песок поднимается лёгкой пылью, когда Чайлд падает на спину. Он смеётся совсем тихо, щурит привычно голубые глаза. С его лица не сходит улыбка.       Моракс сомневается. Чжунли тонет. Чайлд обхватывает руками его напряжённую шею и одним движением ладони снимает резинку с длинных волос, позволяя им рассыпаться по плечам.       — Красиво, — Чайлд тянется к нему, но Чжунли не позволяет — склоняется сам.       — Я атеист, — почти отчаянно молит Чжунли, касаясь губами его шеи и ключиц, украшенных жемчугом. — Я не верю в Богов. Я вас ненавижу.       — Хорошо, — Чайлд перебирает пальцами его тёмные пряди волос. Закатное солнце почти скрылось за горизонтом. Слышен треск ткани — белая рубашка юноши пала смертью храбрых. — Тогда Моракс, — его голос вновь опускается до шёпота. — Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь.       Чайлд — аквамариновая хрупкость в его руках; он плавится и формируется под ним, как податливое, горячее стекло. Его отчаянный нежный голос ломается, надрывается, хлещет избытком чувств — Хаос прорывается сквозь дикие касания и глубокие царапины на плечах. Светлые колени божественно порочно смыкаются за спиной предвестника.       Хрустальные слёзы в синих глазах скапливаются во впадинке ключиц, просьбы сыпятся и обрушиваются на Чжунли песочным замком сверху. Вспыхивающие тёмные следы на тонкой коже бёдер — появляющиеся звёзды небосвода.       — Поцелуй меня снова, — жалкая мольба Архонта Хаоса, и Чжунли не смеет ей противиться. — Прошу.       Он слизывает последнюю капельку слёз с его ключиц. Чайлд дышит загнанно, не отпускает чужих волос, смотрит сквозь прикрытые веки. Кусает налитые кровью губы.       Чжунли касается его груди, убирая ненужную ткань. В момент, когда большая ладонь начинает давить слишком сильно, глаза Чайлда распахиваются в неподдельном удивлении.       Мгновение — сияние, и Чайлд задыхается. Не кричит — издаёт всхлип, режущий уши и вены.       В руках Моракса — его Сердце Бога.       Мимолётное сожаление и ужас застывают в жилах, разбиваясь на тысячи острых осколков, ранящих сердце и душу: что, если этот несмышлёный юноша — Гидро Архонт — оксюморон огненного несчастья — был во всём прав? Правила, надежды, следования — ложь во благо? Кому это по-настоящему нужно?       Чжунли не дышит, уставившись на гнозис. Чайлд, к ужасу старого предвестника, тоже.       Чжунли жмурится несколько секунд, отгоняя ненужные мысли. Ненужные, не вовремя, никогда бы эти мысли не были бы правильными. Нет места сомнениям в сердце того, кто служит Царице ради общей благой цели.       Нет.       Сердце Бога в его руках пульсирует сейчас практически болезненно, рыдая.       «Ты сделал правильный выбор», — догорает сообщение в его руках, и от злости Чжунли приоткрывает окно экипажа и выбрасывает пепел прямо туда. Снаружи тут же слышится возня и ругань. Предвестнику плевать.       Саквояж очень пухлый и непривычно тяжёлый сегодня, но это можно объяснить большим количеством отчётов внутри и усталостью Чжунли от длинной дороги обратно.       Он немного неуклюже выходит из кареты и направляется сразу к себе в кабинет: разобрать вещи и затем сразу к Царице с докладом.       Хлипкий замок саквояжа лопается ровно в тот момент, когда Чжунли закрывает за собой дверь кабинета.       Среди кучи отчётов и письменных принадлежностей валяется та самая ракушка. Чжунли закрывает глаза.       Впрочем.       Может, море когда-нибудь ответит ему. Море всеобъятно и всепростительно.