В оркестровой яме звезды ярче

часть 1

Князь игорь

Солнцу красному слава! Слава! Слава в небе у нас! Князю Игорю слава, слава, Слава у нас на Руси!

Люблю места на галерке. Дешевый билет, вид на оркестровую яму и люстра, собранная из миллионов звезд, прямо галактика. На галерке тихо, хотя места заполнены до самых глубин. Эхо доносится сюда мелкими шубуршаниями по золотым бортикам балконов, перепрыгивая через этажи, скользя по изрисованному потолку. Но Хонджун не был поражен, отнюдь нет. Сотни раз ему уже встречались эти стены, дешевые билеты со студенческой скидкой, толпа, вырядившаяся в свои самые красивые платья и пиджаки, и актеры, которых он мог без труда отличить даже с такого состояния. И не подумайте, что он фанат или ему негде больше проводить время, все это, дорогие мои, обязательное, еженедельное занятие для студентов музыкальной академии. Слух же надо как-то развивать. Сегодня предстояла, наверное, самая легендарная русская опера. С оркестровой ямы доносились обрывки настраивающихся инструментов, везде топтались люди, а Хонджун закрывал себе уши. Насколько же сильный там был гул, чтобы его было слышно из самой дальней комнаты туалета. Синий тусклый свет еле освещал покрасневшие, намозоленные пальцы. Белея, они удерживали ободок раковины, хотя, скорее, это было похоже на то, что Хонджун вот-вот повалится на пол. — Зачем, зачем, зачем, зачем?!— Надрывая хриплую глотку, Хонджун морщился, пряча страх меж складок век. Прошла уже половина первого семестра, а Хонджун все никак не мог совладать со своими руками. Не только ноты не выходили, от волнения пальцы и вовсе отказывали. Руки в ссадинах, ногти сгрызанны, но, все равно, сколько бы он не стирал в кровь гриф, игра оставляла желать лучшего, так же как и планы на стипендию или хотя бы продолжение обучения. Дамы и господа, прозвучал второй звонок. Ну же, подними с силой свою голову, отмахнув прилипшие волосы, вытри сопли, слезы, если ты, конечно, и в этот раз не сумел их спрятать. Посмотри на свое лицо, разве слушать ее мнение, учить ноты, ходить на сольфеджио, разве это того стоило? Даже если ты выпустишься то что с того, в оркестровую яму, что ты жадно высматриваешь, тебя все равно никогда.. никогда не примут. Хонджун мотает головой, словно отбиваясь от назойливых мух, поправляет галстук, скромно свешанный с воротника дешевой рубашки, и перед щелчком замка последний раз вдыхает. Коридоры коридоры, тусклый свет, женщины в смешной красной форме и люстра. Была бы она солнцем, то, затухая на время действия, знаменовала бы самую большую опасность. В этот раз место близко к краю, не надо будет больше выглядывать за плечи, чтобы разглядеть крохотную макушку актера, хотя даже по ней, Хонджун бы понял, кто на сцене. Гул отражается от стен, туфли цокают, шуршат рубашки, звенит золото, правда, с партера. Откуда драгоценностям взяться здесь. Публика не самая богатая, не самая престижная, много однокурсников, слепых бабушек, маленьких детей.. Хотя постойте… Любезно протискиваясь через коленки, на свободное место рядом с Хонджуном садиться молодой человек. Водолазка натянута по самое горло, идеально сидящий пиджак и, просвечивающие, явно дорогие, часы. Звенит третий звонок. Зал затихает и погружается в немой мрак прожекторов. Слава у нас на Руси. Хонджун тихонько перебирает пальцами партии, постукивает в такт дирижеру и пытается вспомнить ноты. Мог бы он размахнуться, так во всю бы расставил локти, изображая невидимую скрипку, да только места мало. Люди рядом явно не одобрят утыканные в них костяшки. Справа, всем своим весом уперевшись на спинку кресла, так что оно вот-вот прогнется, сидит бабушка. Рубашка в цветочек, бусы до колена. Седые ломкие волосы собраны в аккуратный пучок с редко проглядываемыми заколками, глаза уставшие, наверное уже ничего не видят. А слева сидит тот самый неожиданно, можно даже сказать, богатый молодой человек. Светлые, цвета страниц у старой книги, волосы свисают чуть ниже прямых густых бровей. Мягкие, плавные черты лица- огибают воздух по тонкому силуэту, стремятся откуда- то с переносицы до пухлых губ. Неожиданно, они на секунду ловят Хонджуна. Легко поворачиваясь, звенят волосы, а глаза чуть прищуриваются от еле заметной улыбки. Но отворачиваются как только начинается ария Ярославны. И что забыл он тут, на самых дешевых местах? Не мое дело. Первое действие заканчивается поднимающимся густым напускным дымом. Ярославна на коленях, узнает о пленном муже, о половцах под стенами города, и молит бога о помощи. Антракт. Снова поднимается цоканье, разговоры, а зал пустеет, устремляясь побыстрей занять очередь в буфет. Хонджун скучает. Даже мухи до сюда не долетают. Он убирает свои свисающие с бортика локти и откидывается на спинку вместе с головой. — Вы знаете, что партер раньше не был таким дорогим. — Простите, что?— От неожиданности Хонджун слегка подскакивает. Голос доносится как раз таки слева, он человека с дорогими часами. — Я горовю, партер не был раньше таким дорогим.— Светлые волосы слегка наклоняются в сторону Хонджуна, а улыбка незаметно прокрадывается по зубам, словно от самодовольной радости. — Но он не дорогой.— Хонджун поднимается, опираясь на локти. — Но мы же сидим здесь. Тишина разливается между кресел. В свете скопления малых хрустальных звезд блестят его глаза, зубы выглядывают в скромной улыбке. Шуршат стены, хихикая с нашего разговора, а водолазка закрывает его шею. — Ну для вас то они не дорогие.— Набираясь смелости и умных мыслей, Хонджун отвечает. — Да.— Незнакомен отворачивается обратно к сцене.— Потому что я наслаждаюсь музыкой, а не видом.— Он укладывает локти на бортик и свешивает свой нос над отвесным обрывом.— В партере, кстати, раньше не было сидячих мест. Во времена Пушкина, он был нужен, чтобы элита того времени свободно передвигалась по залу и общалась. А сидеть можно было только на бельэтаже.— Голова падает на локти в сторону Хонджуна. Волосы вьются по рукавам пиджака, звучит третий звонок. Игорь в плену у половцев. Девушки, разодетые в золото, причудливые восточные узоры, шатры и ночное небо, восходящее над сыном царя. Да, Хонджун помнит как они учили партии из оперы «Евгений Онегин» и эту заедающую арию Гермина. Вопреки оркестру Хонджун тихо подпевает ее себе под нос. Стоит только вспомнить, как больше не отвертишься от нее. Как не отвертишься от этого странного мужчины рядом. И хоть он сидит тихо, вслушиваясь в музыку, но не может не обращать на себя внимание. Голова задрана вверх, еле заметно покачиваясь, а глаза закрыты. Он будто специально не смотрит на сцену, словно прячется, или закатывает слезы под веки. Хорошо, что антракт пролетел быстро- Хонджун не любит лишних разговоров, тем более на гудящую от недосыпа голову. Хотя, что-то было необычайно грациозное в его манере. Таких людей встречаешь на дорогих вечерах с пошатывающемся от смеха бокалом шампанского в руке, но не под самым куполом зала, на местах за 300 рублей. Может галерка и правда необычайное место? — Как вас зовут?— Тихий голос прерывает тишину зала прямо рядом с ухом Хонджуна. Он слегка отдергивается, машинально поправляя рубашку. — Хонджун. — Приятно.— Тонкая незаметная улыбка подчеркивает лицо напротив.— Первый год в музыкальном училище? — Последний.— Немного опешав, отвечает Хонджун.— А как вы узнали, что я музыкант? — Вы не слепая бабушка, не мама с маленьким ребенком, одеты в рубашку, подобно школьной, но правда у школьников она обычно не пахнет сигаретами.— Глаза перебегают по всему Хонджуну и, укткувшись в брови, подтягивают улыбку, а затем вновь уходят вниз, уставляются куда-то в мягкие щеки.— У вас след на лице от скрипки, а пальцы в мозолях. Вы так же как и я подпеваете партии. — Тоже последний?— Хонджун ловит тишину на полуслове. — Правильно говорить крайний, никогда не знаете, что будет дальше.— Молодой человек откидывается обратно на спинку кресла, задирает голову, но чувствуя, что Хонджун все еще не может оторвать от него своих черных стеклянных глаз, поворячивается в его сторону. — Я не актер, мне можно. — Я тоже, но это так..— Голова поворачивается обратно к звездам.— На всякий.