Незримые нити

       Окно Рауль не закрывал. На улице ревела метель, но ему было как-то всё равно. Внутри многократно холоднее.       — Маан ради, ну это-то можно было сделать. В комнату же заметёт.        Окно закрывает Марсель. Он же вытирает подлокотник, обледеневший сверху и со следами подтёков снизу, — в борьбу с морозом вступало отопление замка, а страдала дорогая древесина. Начинающий хирург сводит тяжёлые ставни и изнутри запирает ещё и их. От этого в комнате становится сумрачно, но на порядок теплее.        Затем Марсель проходится по комнате и собирает следы локальных катастроф. Иногда что-то говорит, спрашивает, сетует, пеняет. Это не имеет никакого смысла, потому что от одного взгляда на Господина Рееры понятно: он не здесь. И тому виной совсем не эшмер, курительная трубка от которого лежит на полу.        Длинный чёрный волос палача спутан, грязен и прям. Незачем и не для кого вить его крупными спиралями. Рубашка как будто неделю не стирана, штаны хотят повидаться со швеёй — длинная зацепка от гвоздя угрожает перерасти в дыру на полбедра.        Рауль может поесть, если его попросит сын. Может помыться и привести себя в относительный порядок, когда начинают плакать дочери, но не следит за вкусом, температурой, частотой всех этих действий. Ему ослепительно холодно. Летом, осенью, весной и такой вот лютой, бесконечной, невыносимой зимой, когда температура внутренняя и внешняя наконец приходят к согласию.        Кажется, его укрывают пледом. Кажется, взбивают подушку под головой и убирают с лица волосы. Рауль забывается в небытии сна, чтобы вынырнуть в такое же небытие бодрствования, и так по нескончаемому кругу личного ада, в котором не остаётся никакого тепла и радости.